В лесу я облюбовал поляну с пнём посредине и деревом, к которому я прислонял велосипед. Я уже считал это место своим, когда однажды увидел, что под деревом стоит голубой «Спутник», а на пне кто-то сидит. Подкатил ближе и узнал Петра. Он улыбнулся, указал на велосипед и сказал:
— Догоняю детство.
— А я убегаю от взрослых проблем.
— Вот и встретились, — рассмеялся Пётр.
Из леса поехали вместе. — Помнишь, где я живу? — спросил Пётр. — Заходи, посмотришь, как я устроился.
Я воспользовался приглашением и в тот же вечер явился с Катькой на плечах. Пётр выстелил «палубный» пол, оклеил стены светлыми весёлыми обоями, повесил люстру под потолком — чешскую тарелку с абстрактным узором, окно и балконную дверь прикрыл занавесом из плотной ткани с орнаментом под люстру, или наоборот, смотря в какой последовательности привозил он эти вещи из командировок. Из мебели приобрёл диван-кровать, письменный стол, два кресла и, пожалуй, всё, кроме самого главного. Всю свободную стену, от пола и до потолка, заняли узкие, в одну книгу, застеклённые полки. Сработанные в столярке службы быта, они потеряли привлекательность первоначального дизайна, так что Петру пришлось самому зачищать острые кромки стёкол, наново шкурить деревянные части, тонировать их и лакировать. Однокомнатная малогабаритная квартира смотрелась, как уютный кабинет, чем она и была на самом деле.
Книги Пётр покупал в Ижевске и привозил пачками из командировок. Застрял я у одной полки, где стояли книги на английском — простенькие и серьёзные подлинники.
— А эта зачем? — спросил я, увидев «Казаков» Льва Толстого на английском.
— Так, для интереса.
Мама моя преподавала английский. Натаскивала нас с малых лет. В анкетах я писал «читаю без словаря», но на Голсуорси в подлиннике я бы не отважился, а тут стояли два томика «Саги о Форсайтах». Я достал один и спросил Петра: — Читал?
Он кивнул. — И не единожды. Читаю и перечитываю.
Я пару раз принимался читать «Сагу», не в подлиннике, конечно, и засыпал на второй странице. Первое знакомство произошло в скромной библиотеке пионерского лагеря, где она затесалась среди назидательной литературы для подростков. Вторая попытка, тоже неудачная, состоялась после восьмого класса. И только зимой на четвёртом курсе пришло моё время оценить «Сагу». Я закрыл книгу и спросил себя: вошла в жизнь писателя Ирэн, или он только мечтал о ней?
Через много лет, уже в новом веке, я прочитал у Артуро Переса-Реверте: «Мы расходимся во мнениях… Но стоит упомянуть определённых авторов и некоторые волшебные книги, как мы снова чувствуем себя сообщниками… Они — воистину наша общая родина; они не о том, что человек видит, а о том, о чём он мечтает.» Прочитал и вспомнил, что сблизило нас с Петром, — герои, одни и те же герои.
Я увлёкся книгами, Катька плодила каракули за письменным столом, а Пётр наспех готовил чай и к чаю. Мы перебрались на кухню, нарастили стул книгами, усадили Катьку и принялись за еду. Катька уплетала гренки с припёком, шумно тянула чай их блюдца и на удивление хорошо вела себя.
— Моя институтская подруга любила фантазировать с припёком, — сказал Пётр, — готовила маленькие «шарманчики» на один укус и подавала к кофе.
Дома Катька сообщила, что у дяди Пети ела «шарманщика» и заявила:
— Хочу «шарманщиков». — Зинуля полистала свои книги и сказала, что есть блины с припёком, а гренки — это что-то новое. Маме понравилось слово, и она тоже захотела «шарманчиков» с кофе. В воскресенье утром на стол подали гору гренок с различным припёком. Гору быстро умяли, а Катька сказала, что «щарманщики» были вкуснее. Слово прижилось. Мама говорила «шарманчики», Катька — «шарманщики» и просилась к Петру. Так в нашей семье впервые заговорили о Петре.
Мы встречались почти каждое утро. Изредка отправлялись в дальние прогулки по лесным тропам. У родителей была дача на седьмом километре по Бодьинскому тракту. По выходным отец с братом пропадали на рыбалке, мама с Зинулей возились на участке, а я усаживал Катьку на детское сиденье, она держалась ручками за руль, устраивала туфельки на подножках, наклонялась вперёд, как заправский гонщик, и мы отправлялись на встречу с Петром.
Однажды, когда мы крутили педали без Катьки, я поделился с Петром мыслями, от которых убегал по утрам. На привале я бросил подстилку, Пётр достал термос с чаем, улёгся и сказал: — Я ничего не могу тебе посоветовать. Попробуй разложить свою проблему на простые части. Я всегда так делаю, иногда помогает.
— Что ж тут раскладывать? Семья и работа.
— Отлично, — подхватил Пётр, — работа — это работа, а семья — жена и дети. Три точки опоры. Одна у тебя есть. Так? Теперь работа. Мне нужен конструктор. Виктор Григорьевич возражать не станет. Работа, на мой взгляд, интересная и вполне самостоятельная.
Я ничего не ответил на это предложение. Отхлебнул чаю и спросил:
— А третья точка?
