Сейчас вас разведут по баракам. Хорошо подумайте, прежде чем принять решение, что вам ближе, большевистско-жидовские идеалы или матушка-Русь. Через час комендант снова построит лагерь. Патриоты, желающие воевать против Сталина, становятся отдельно, напротив общего строя, все остальные остаются на том же месте.
Полковник Кречетов достал из кармана большой клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо, махнул рукой.
Майор Штольц, начальник лагеря, бросил отрывистую команду, закричали капо, рыкнули овчарки. Серая масса узников всколыхнулась, повинуясь команде, повернулась направо, двинулась в бараки. Время двигалось неумолимо, пленные разбились на кучки, обсуждая услышанное. Муренцов сидел на корточках. Калюжный стоял рядом, подпирая спиной стену.
– Пойдешь? – спросил он тихо и едко. Обреченно усмехнулся сухими губами.
Муренцов вздохнул и просто сказал:
– Пойду, Саша… Устал… умереть как солдат хочу… А сначала отомстить за все, за кровь, за смерть, за унижения… Сталину, а потом и Гитлеру. Может быть, и ты?..
– Нет, Сережа. Я офицер, присягу давал. Поэтому форму врага не одену. Разные у нас сейчас с тобой дороги.
– Я тоже присягал, только не Сталину. Поэтому пойду ту Родину защищать, которой в верности клялся. Прощай.
На середину барака вышел Никифор Зыков, молодой капитан с обожженным лицом, бывший танкист. Его экипаж сгорел в танке, он сам, задохнувшийся в дыму и полуживой, успел выбраться через нижний люк. Багровые щеки в струпьях, глаза голые, без ресниц, вид страшный.
Все замолчали.
– Товарищи бойцы и командиры, – сказал он хрипло. В бараке стояла такая звенящая тишина, что его слышали во всех закутках. – Нас поставили перед страшным выбором. Надеть вражескую форму и выжить. Или умереть, но остаться верным присяге. Выбор трудный, всем хочется жить. Я не знаю, что будет со мной дальше. Но я знаю, что не буду стрелять в тех, с кем в окопах делил последний сухарь и, как умел, делал свое солдатское дело. Что бы ни случилось в моей судьбе, моей матери будет не стыдно смотреть в глаза других матерей. И если мне суждено погибнуть, я хочу умереть от руки врага, а не от пули русского солдата. И знайте… если мне доведется встретить кого-нибудь из тех, кто уйдет к немцам, в бою буду их рвать зубами. Пусть запомнят это все!
Зыков закрыл обожженное лицо руками, пошел в свой угол.
Через час опять залаяли овчарки, послышались крики охранников. Добровольцев, желающих служить в вермахте, оказалось немного, человек двадцать, не больше.
Шеренга с пленными стояла, будто окаменев. Большинство из них давно утратило человеческий облик, они были измучены побоями, страхом, голодом, вшами. Лица заросли грязной щетиной. Но, несмотря на все мучения, бывшие советские солдаты, трижды преданные своей страной, из последних сил несли свой крест.
Они презирали и ненавидели тех, кто одел немецкий мундир. Понимали, что те проживут дольше, чем они. Но не хотели для себя их судьбы.
Опустив головы и глядя в землю, вышли еще трое.
Муренцов стоял в первой шеренге, стараясь не смотреть в противоположную сторону. Калюжный остался там. Белые от ненависти глаза узников, казалось, пронзали тонкую рваную одежду, доставая до самого сердца. Он опустил глаза к земле, сердце бухало у самого горла.
Кречетов прошел вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица добровольцев, ткнулся взглядом в фигуру Муренцова. Остановился рядом, удивленно поднял брови, ткнул пальцем.
– Ваша фамилия?
– Младший лейтенант Муренцов, – заученно отрапортовал тот.
– Выйти из строя.
Муренцов сделал несколько шагов навстречу своей новой судьбе, четко развернулся через левое плечо.
– Узнаю старую русскую военную школу, – похвалил Кречетов. – Ведите людей к выходу из лагеря, грузитесь в машины, командуйте. После беседы с командиром батальона зайдите ко мне. Вас проводят.
Полковник хлопнул ладонью по кобуре и выкрикнул:
– Остальные будут работать и умирать на благо великого Рейха!
И шеренга вновь колыхнулась, загудела разноголосо.
Муренцов вытянулся, набрал в легкие воздуха, выдохнул:
– Равняйсь, смир-р-рно! Нале-е-во! Шагом мар-р-рш.
Небольшой взвод привычно и заученно колыхнулся, шагнул в сторону ворот лагеря. Охранники и овчарки их уже не сопровождали. Перед воротами стояло два накрытых тентом грузовика, рядом прохаживались несколько человек в форме вермахта и винтовками в руках, но говорящие по-русски.
«Ну вот, опять охрана», – подумал Муренцов, но эта мысль тут же пропала, так и не успев испугать или по-настоящему расстроить. У машин он приказал остановиться, подошел унтер-офицер, пересчитал людей, переписал их на лист бумаги, список отдал коменданту. Добровольцы полезли в кузова машин, охрана села по краям. Их никто ни о чем не расспрашивал.
Охранники достали сигареты, закурили. Потом пустили по кругу никогда до этого не виданную ярко-зеленую пачку. Выпуская дым, кто-то выдохнул:
– Итальянские, хорошо живет немецкая армия.
Из угла кто-то проворчал:
– Рано завидуешь, скоро за Гитлера воевать пошлют. Эти сигареты нам тогда слезами и кровью отрыгнутся.
– А пущай хоть и за Гитлера! За Сталина уже наваявали, хватит…
