Накануне я купила живые цветы вербены, чтобы высадить их на могилах своих родных. Сиреневый куст для прадеда, мужа прабабушки Амелии, розовый для дедушки, сына Амелии, и розовый для его жены, моей бабушки… Мама и Джереми лежали отдельно от остальных, в новой части кладбища, которая уже была переполнена новыми могилами. Люди в нашем городе умирали редко, но с тех пор, как здесь появились могилы моих мамы и брата, прошло уже десять лет, и за это время вокруг них не осталось свободных мест.
Я начала со старых могил и закончила могилами матери и брата. Сначала, при помощи садовой лопаты, я высадила вербену, после чего присела на лавочку слева от могилы матери. Поливать цветы не пришлось.
…Я замерзала даже в своём старом длинном пальто, которое служило мне лишь когда я изредка приходила на кладбище с утра пораньше, во время, когда никто меня не мог увидеть. Я специально приехала в восемь утра, зная, что остальные будут приходить после обеда, и только отец придёт самым последним, не раньше семи часов вечера, чтобы провести со своими любимыми время наедине, до первых сгущающихся сумерек. За десять лет я наизусть выучила распорядок посещения кладбища в траурные дни – дни рождения мамы и Джереми, дни поминовения предков и даты их смертей.
Двадцать четвёртого июня, ровно десять лет назад их не стало… Просто не стало… Мамы нет, Джереми нет, Хьюи наполовину с ними – наполовину с нами, а я всё ещё здесь. Моя оболочка цела и невредима, хотя и пуста, словно заброшенный дом.
Я чувствовала себя именно заброшенной, опустевшей, кем-то когда-то забытой здесь, оставленной в кромешном одиночестве, в болевом вихре бесконечных, неисчисляемых дней, которые проходят через меня, словно через полую воронку. Этим утром, спустя десять лет, мне не хотелось плакать… Мне хотелось выть. И я завыла. Сначала тихонечко, спрятав сморщившийся нос под ворот плаща, а потом громко, с надрывом, запрокинув голову к небу, по которому проплывали свинцовые тучи. Я знала, что сегодня буду плакать, как знаю и то, что это произойдёт и в следующем году, и через пять лет, и ещё через десять. Я плачу один раз в год. Двадцать четвёртого июня. Если бы я не плакала совсем, от меня бы, наверное, уже давно ничего не осталось. Как не осталось от Миши, которая после смерти мамы и Джереми никогда больше не плакала. Даже во время родов она только кричала. Я это знаю потому, что присутствовала во время рождения Жас и Мии. Моя сестра больше не плачет, но у меня нет такого психологического блока, поэтому сейчас я рыдаю навзрыд. Я кусаю нижнюю губу, посолоновевшую от слёз, морщусь от кома в горле, утираю рукавом нос и кричу рычащее “А-а-а!.. А-а-а!.. А-а-а!..”. Так продолжается час, пока я не осознаю, что выплакала всё, что накопилось за ещё один прожитый мной год. Одного часа оказывается достаточно, чтобы оплакать целый год моей болезненной жизни. Всего лишь одного часа на триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов, на пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут моего искорёженного существования. Мои последние десять лет жизни убиты и похоронены в этих могилах. Их не вернуть, а меня не исцелить. Я чувствую, что похороню ещё много своего времени, пока оно не раздавит меня своим мёртвым весом и не закопает меня рядом с собой. Мы давно поставили друг на друге крест – я на нём, а оно на мне. Нам больше нечего было сказать друг другу. Мы просто ждали, когда мы оба иссякнем.
Пришлось краситься, чтобы спрятать покраснение вокруг глаз. Единственный минус – угнетённое состояние души невозможно замаскировать под тональным кремом.
Учебный год уже почти закончился, но Ирму это не остановило, чтобы прогулять школу. В момент, когда я переступила порог дома Риорданов, дождь вновь начал накрапывать, наискось гонимый колючим ветром. К этому времени я получила смс-сообщение от Коко о том, что мой отец залатал дыру в нашей крыше, так что переживать за целостность своих квадратных метров мне не приходилось, отчего дождь вновь стал для меня лучшим другом.
– Выглядишь серенько, – заметила Ирма, когда мы встретились в столовой.
– Погода располагает, – скупо отозвалась я.
– Таша? – по пояс вынырнул из кухни Дариан. – Уже пришла? Как видишь, Ирма сегодня вырвала у меня отпуск от школы, так что мы только собираемся обедать. Присоединишься?
– Не против, – отбросив все свои предрассудки, без всяких уговоров согласилась я.
Почти месяц я игнорировала попытки Риордана накормить меня, принимая из его рук только мороженое, а здесь просто взяла и сказала “не против”. Я действительно была не против перечеркнуть все свои труды относительно профессиональной кооперации, совершенно наплевав на все свои предрассудки и принципы, резко возросшие после неоднозначного предупреждения Криса. Сейчас я даже не задумывалась о том, может ли Дариан быть насильником. Каждый им может быть, даже я. Домыслы не стоят того, чтобы из-за них отказывать себе в общении с приятным тебе человеком. Ну, как приятным… Просто неплохим.
