Мы спустились на кухню, и следующие пять минут, сидя на барном стуле, я наблюдала за тем, как Дариан готовит кофе: откупоривает свежую упаковку немолотых зёрен, засыпает их в кофемашину, настраивает параметры, ставит на стол напротив меня сливки и два вида сахара – сорговый и тростниковый.
…Сделав глоток умопомрачительного горячего напитка, я слегка запрокидываю голову и на мгновение закрываю глаза, после чего, открыв их, встречаюсь взглядом с Дарианом. Он сидит на таком же барном стуле чуть правее напротив меня. По его поджатым губам и красноречивому прищуру я понимаю, что он недоволен моим нежеланием отвечать на его утренний вопрос, отчего тяжело выдыхаю.
– Зачем тебе знать? – поглаживая пальцем ушко своей чашки, спрашиваю я.
Дариан молчит, делает очередной глоток кофе, после чего снова молчит. Мы допиваем горячий напиток в полном молчании.
Уже на выходе, когда я собираюсь открыть дверь, чтобы шагнуть через порог в новый день, Дариан останавливает меня, протягивая мне свою тёплую, тёмно-вишнёвого цвета толстовку, которую только что снял с вешалки. Я осознаю, что на улице мне будет очень холодно в коротких шортах, тонкой блузке и неожиданно беззащитных сандалиях, поэтому без ворчания принимаю из его рук предложенную мне толстовку и начинаю застёгивать на себе этот громадный балдахин. Дариан, внимательно наблюдая за моими движениями, вдруг спрашивает невозмутимым, спокойным тембром:
– Это большой секрет?
Я сажусь за руль своего автомобиля, крепко зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. Это не помогает. Боль зудит внутри меня, поднимаясь от желудка к горлу.
Правильным ответом на вопрос Дариана было предложение из трёх слов: “Это – большой – секрет”. Но я ничего не ответила ему.
Когда я выехала из “миллионного” города, дождь вдруг начал накрапывать, из-за чего мне сразу же пришлось включить кривые дворники. Подождав секунду, они начали со скрипом бегать по мутному лобовому стеклу, и их скрип начал отзываться в моём подсознании неожиданным, больным эхом: “Это-большой-секрет”… “Это-большой-секрет”… “Это большой секрет”… Больше, чем моя жизнь… Больше, чем я… Больше, чем мои мысли о неисправимо нарушенном балансе… Меньше, чем моя боль.
Мама будила нас по очереди. Сначала Пени, потом меня и потом Мишу, на следующее утро меняя очерёдность, всё так же начиная с Пени, но уже заканчивая мной. Она это делала для того, чтобы мы с Мишей не подумали, что кого-то из нас она любит меньше.
Вообще вопрос любви в нашей семье всплывал часто, наверное потому, что она лилась через край. Будучи детьми, мы любили поспорить на тему того, кого мама любит больше. Каждый хотел быть победителем. Никто не знал, что уже давным-давно победил папа, ещё до нашего рождения взяв титул самого любимого мамой человека. Благодаря чему, собственно, мы и появились на свет – жаждущие присвоить себе его лавры. Но их присвоить было невозможно, что лично я поняла гораздо позже, услышав однажды от отца: “…Я чувствую, что она жива. Я ощущаю её пульсирующую жизненную нить”. Он сказал мне эти слова спустя пять месяцев и четыре недели после того, как собственноручно донёс её гроб до могильной ямы. Мне стало страшно от услышанного, но я этого не показала. Сейчас же я этого не боюсь. Не боюсь того, что мой отец, всерьёз считающий, будто его жена всё ещё бродит где-то по земле живая и невредимая, однажды захочет доказать всему миру правду своего безумия и вскроет её могилу. Не боюсь потому, что теперь знаю, что ему не нужны доказательства. Он просто знает, что она жива, и на этом точка.
Мой отец сильный мужчина, он всегда был психически здоровым человеком, и я не сомневаюсь в том, что ему, не смотря на всю ту боль, которую он пережил, не грозит сумасшествие, но как в его голове поселилась страшная в своей силе идея сумасшедшего, я ни объяснить, ни понять не могу.
…Помню, как отец прижимал к своей груди маму, когда её руки были по локоть в муке. Она так громко смеялась, что мы с Хьюи и Мишей, ещё годовалые, сидящие на трёх одинаковых стульчиках для кормления, закатывались смехом. Скорее всего, это моё первое воспоминание о родителях. До этого воспоминания я не помню ни отца, ни мать. Они так и влились в мое подсознание одним цельным образом, одним громко смеющимся, счастливым существом, подарившим мне жизнь. Для меня ещё долгое время не было ни его, ни её отдельно – были только они вместе. Может быть поэтому я, в отличие от остальных детей, до двух лет не называла их ни “мамой”, ни “папой”. Обращаясь к ним, я говорила “тата”. Они оба для меня были татой – одним нераздельным, сказочным существом, без которого моё существование не было возможным. Я ошибалась. Моё существование без этого существа всё-таки оказалось возможным. Оно было болезненным, дырявым, растерзанным, но возможным.
