– Энтони сказал, что младшие должны хоронить старших, и что получается, что перед тем, как умереть, именно я должна буду всех вас похоронить. А я не хочу вас хоронить. Я не хочу быть самой младшей.
– Таша, не плачь, – погладила меня по голове мама, зарывшись носом в кудри, лежащие у меня на шее.
– Я не плачу, – всхлипнула я. – Просто больше не хочу быть самой младшей.
– Но что же с тем поделаешь, что ты родилась на две минуты позже Миши? – едва уловимо улыбнулась она.
– Ничего не поделаешь, – продолжала дуться я, не расцепляя скрещенных на груди рук. – Я сказала Энтони и Джереми, что не буду их хоронить и им самим придётся меня хоронить… Энтони пожал плечами, а Джереми сказал, что не собирается меня хоронить, потому что это нечестно – он родился первым, значит ему первым и умирать. А я сказала, что нечестно это решать за меня… А Джереми сказал, что я неправа, и что когда-нибудь он всё равно умрёт первее меня, и если я не признаю того, что я неправа, тогда он умрёт прямо сейчас, поэтому я признала, что неправа, чтобы он не вздумал умереть первее меня. Я сжульничала. И я ещё раз сжульничаю. Пусть даже не думает, что сможет умереть раньше меня, – с вызовом выдавила я, ещё сильнее сцепив руки на груди.
– Таша-Таша… – вновь едва уловимо заулыбалась мне в шею мама. – Джереми так говорит потому, что, хотя и не признаёт этого, но внутренне подозревает, что ты сильнее него… Ты сильнее своих братьев. Если бы ты только знала, насколько ты сильная…
Я не знала и не хотела этого знать – ни тогда, ни потом. Но я узнала. И когда я узнала свою силу, я захлебнулась в ней.
– Дорогая Таша, я тебя люблю, – в сотый раз перечитывала перед сном вслух открытку мамы я, которую неделей ранее, на моё десятилетие, она подарила мне вместе с новыми коньками. Я вновь и вновь повторяла начальную строчку открытки, вновь и вновь звучали вслух мамины слова, адресованные мне: “Дорогая Таша, я тебя люблю”. Эту открытку я уже давно убрала с глаз долой, но тогда она казалась мне едва ли не сокровенным писанием тайны всего моего мира, которому суждено было рухнуть.
Открытки с этими мамиными словами были у каждого её ребёнка, но мне казалось, что её любовь ко мне уникальна и не похожа на любовь к другим её детям. Не знаю, с чего я это взяла. Может быть потому мне так казалось, что она выделила в каждом своём ребёнке по одной самой характеризующей его черте? В её понимании нас Энтони был любознательным, Джереми жертвенным, Пени великодушной, Хьюи мечтательным, Миша шустрой, а я у неё была то смелой, то сильной – она словно не могла определиться с одним словом для меня, поэтому выделила мне сразу два. И это был действительно веский повод, чтобы считать себя особенной в её глазах. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что у каждого её ребенка был свой повод, который она ему регулярно подсовывала в виде радужного свёртка любви… Какой же необыкновенной женщиной она была!
– Таша, если ты будешь есть падающие с неба снежинки – станешь морозильником, – усмехнулся пробегающий мимо меня Джереми, катающий на санках Мишу.
– Я что, замёрзну изнутри? – округлила глаза я.
– Не переживай, – хлопнул меня по плечу десятилетний Хьюи. – Зато в тебе можно будет хранить хорошие вещи, – задорно улыбался он.
– Например, мороженое? – мои глаза распахнулись ещё шире.
– Если хочешь, тогда можно и мороженое.
– А если не хочу?
– Тогда храни то, что хочешь, – продолжал задорно улыбаться Хьюи сквозь падающую тюль пушистого снега.
– А если я ничего не хочу внутри себя хранить?
– Мама говорит, что человек не должен быть пустым. Если не хочешь ничего внутри себя хранить, тогда дай мне сохранить внутри тебя что-нибудь. Не будь эгоисткой.
– Ладно, – протерев красный нос варежкой, усмехнулась я. – Чего для тебя сохранить внутри себя?
– М-м-м… На сохранение обычно отдают самое ценное. Чтобы никогда не потерять.
– А что у тебя самое ценное? – с неприкрытым любопытством поинтересовалась я.
– А-то ты не знаешь, – хитро улыбнулся Хьюи. – Не новые ведь коньки.
– Но они замечательные, – заметила я.
– Да, но коньки ты не проглотишь, да и я из них всё равно когда-нибудь вырасту.
– Тогда выбери то, что я смогу проглотить и из чего ты никогда не вырастешь.
– Хорошо… Мама вчера сказала, что самое ценное, что у меня есть – это любовь, но с каждым годом моего взросления мне всё сложнее будет сохранить её неповреждённой. Раз уж ты наелась снегом и скоро замёрзнешь изнутри, помести где-нибудь глубоко внутри себя кусок моей любви, чтобы, когда она мне понадобится, ты смогла разморозить её для меня и вернуть её обратно мне в руки. Прости, но всю отдать тебе на сохранение не могу, иначе без неё не выживу, – весело улыбнулся десятилетний мальчик, и я улыбнулась ему в ответ той же весёлой улыбкой.
Это правда – я скоро замёрзла изнутри. Понадобилось каких-то три года, три месяца и три недели. Правда ли то, что та часть любви, которую тогда оставил себе Хьюи, сейчас поддерживает ему жизнь, я не знаю. Но ту часть, которую он оставил мне, я осязаю. Изнутри.
