– Энтони бы тоже не испугался тёмного коридора, – не убеждённая мамиными доводами, вздохнула я.
– Энтони у нас слишком большой, а ты самая маленькая.
– Я младше Хьюи всего лишь на пять минут, а Миши вообще всего на две, – заметила я, надув губы, хотя ещё совсем не разбиралась в минутах, часах и секундах. Для меня ещё не существовало времени.
– И всё равно ты самая маленькая, – погладила меня по лбу мама, убрав мои шоколадные завитки за уши. – Ты моя маленькая Таша. Самая-самая маленькая и самая-самая храбрая. По каким бы тёмным коридорам ты не блуждала, ты всегда найдёшь правильный путь.
– Но я не хочу ходить по тёмным коридорам, – поморщилась я.
– А что, если придётся? – не отступала мама. – Тебе ведь сейчас пришлось идти по тёмному коридору, чтобы прийти ко мне?
– Если придётся, тогда я обязательно приду к тебе, – уверенно кивнула головой я.
– Не испугаешься темноты? – улыбнулась мама.
– Не испугаюсь, – ещё увереннее заявила я.
– И не будешь плакать?
– Я не заплачу, – утвердила трехлетняя Таша.
Я заплакала. Как только попала в коридор, который стал для меня темнее ночи. Я плакала бесконечно долго, слишком много, нереально мучительно. Слёзы текли реками из моих глаз, обжигали моё нутро, заливали моё утопающее в их бурлящем кипятке сердце. Я рыдала вслух, очень громко и очень протяжно, пока мой голос не начал срываться, превращаясь в хрип, а потом и вовсе в скулёж. Я не знала, что так долго можно плакать, что так сильно может болеть, что может быть настолько страшно.
Я выплакала все свои слёзы.
Все.
Однажды мы с Джереми ушли слишком далеко от дома.
Всего лишь на три года старше меня, семилетний Джереми чувствовал себя настоящим старшим, ответственным за меня взрослым человеком. Поэтому когда мы поняли, что ушли слишком далеко, он не стал впадать в панику, а просто взял меня за руку. Он редко брал меня за руку – только когда того требовали родители для общего фотоснимка или когда хотел показать, что теперь он руководит дальнейшими действиями. То есть не чаще двух раз в год. Это был третий раз в этом году, из-за чего я напряглась.
– Если с тобой что-нибудь случиться, я не переживу, – быстрым шагом возвращаясь в сторону нашего дома, серьёзным тоном произнёс он.
– Как это – “не переживёшь”? – таща за собой большого ушастого зайца, решила уточнить значение неизвестного мне выражения я.
– Это значит, что я не смогу жить.
– Ясно, – начала кусать губы я. – Я бы тоже не пережила, если бы с тобой что-нибудь случилось.
– Конечно бы пережила! – неожиданно воскликнул Джереми. – Ты же не я!
Кажется, я не пережила.
Словив меня, мама щекотала мой нос клеверным лепестком.
– Что чувствуешь? – спросила она, заглянув в меня своими огромными лазурными глазами.
– Как будто на нос села бабочка, – засмеялась в ответ я.
– А ты знаешь, кто такие бабочки?
– Кто они такие? – мгновенно округлила глаза я, желая услышать нечто очень важное.
– Они инопланетянки. Прилетают к нам с другой планеты, чтобы посмотреть, как мы живём, а когда улетают обратно, забирают нас с собой, чтобы мы тоже посмотрели, как живут они.
– Нашего дедушку забрали бабочки? – ещё шире округлила глаза я.
– И он сейчас живёт где-то на красивой, сияющей планете бабочек, всегда счастливый и всегда радостный, – утвердительно кивнула головой мама. – Будешь любить бабочек?
– Буду, – утвердительно кивнула головой я.
Я ненавижу бабочек. Неужели они не могли забрать меня на свою сияющую планету, а моих маму и брата оставить здесь? Бессердечные существа.
– …И если ты не признаешь того, что ты неправа, тогда я умру прямо сейчас, – топнул ногой Джереми.
– Ладно-ладно, я не права, – со слезами на глазах сдалась я. – Только не умирай прямо сейчас.
Девятилетний Джереми, всё ещё хмурясь, удовлетворённо хмыкнул и ушёл на улицу, а я так и осталась стоять посреди кухни, изо всех сил стараясь не расплакаться. Так бы и простояла вечность, если бы не вошедшая в комнату мама.
– Что случилось? – взяв меня за плечо, участливо поинтересовалась она. – Ты ведь никогда не плачешь, забыла? Ты сама нам об этом сообщила. Все в нашей в семье знают об этом.
– Да, но… – я прикусила нижнюю губу и всхлипнула. Мама, поняв, что слёз уже не избежать, отвела меня в гостиную и, сев в кресло, усадила меня к себе на руки так, чтобы не видеть моего лица, за что я мысленно была ей благодарна.
– Что случилось? – нежным полушёпотом поинтересовалась она, убрав за моё ухо один из моих выбившихся шоколадных локонов.
– У моей одноклассницы умерла бабушка.
– Ты плачешь из-за этого? Вот уж не думала, что именно ты, а не Пени, будешь плакать из-за бабушки, которую даже не знала.
– Я не из-за неё плачу, – всхлипнув в очередной раз, искренне призналась я. – Я просто больше не хочу быть самой маленькой… – я осеклась, так как терпеть не могла, когда меня называли “маленькой”, поэтому быстро поправила саму себя. – Самой младшей.
– Почему это? – в голосе мамы послышалось удивление.
