Обреченные стать пеплом полностью

Я посмотрела в боковое окно. Погода хмурилась, но меня это не расстраивало. Мне всегда нравился дождь, и я с ним давно не виделась, так что сейчас не желала с ним быстро прощаться. И не простилась. Дождь пролил ещё целые сутки, из-за чего нам пришлось два вечера подряд отменять запланированное барбекю. А вот это уже было досадно.

Владения Робина и Полины оказались не такими заброшенными, какими я себе их представляла. Роскошный двухэтажный дом из бруса и с земляной крышей стоял на берегу прекрасного озера внушительного размера, вдали от остальных домов, разбросанных на границе с лесом. Сказать, что место было живописным – ничего не сказать. Оно было неописуемо прекрасно, а природу вокруг можно было бы даже назвать девственной, если бы не возделанные крестьянами поля. Но оценить всю эту красоту я смогла лишь на вторые сутки после прибытия на остров, и меня не остановил в моём желании осмотреться даже моросящий дождь (Полина одолжила мне свой жёлтый дождевик). И пусть я замёрзла к концу своей прогулки, мои лёгкие ликовали от изобилия чистого воздуха, который, после Лондонской загазованности, буквально врезался мне в ноздри.

Было приятно не только побыть часок наедине с собой и шуршанием дождя, но и вернутся в тёплый дом как раз перед ужином.

Оказалось, в отсутствие Полины и Робина, не приезжающих на остров чаще пары раз в год, за этим домом присматривала местная жительница и преданный друг семейства Робинсонов миссис Хардман. Этой интересной во всех смыслах женщине шёл седьмой десяток, но я бы не дала ей больше шестидесяти пяти, тем более её пышные волосы всё ещё не поддавались одолевающей их седине. Оказалось, что миссис Хардман начала жить в этом доме лишь три месяца назад, до этого лишь появляясь здесь пару раз в неделю, чтобы протопить камин во избежания сырости и плесени, и попротирать пыль. Миссис Хардман была не просто другом семьи, она работала экономкой у отца Робина, а её муж был его личным провожатым по местному лесу во время охоты, но те времена прошли, и отца Робина, и мужа миссис Хардман уже не было в живых, а этот дом всё ещё оставался верным хранителем минувших дней.

Три месяца назад, когда личный дом миссис Хардман был уничтожен пожаром, Полина, узнав об ужасе, произошедшем с другом их семьи, предложила ей жить в их доме. Так как у единственного сына миссис Хардман, живущего по соседству, была очень большая семья – шестеро детей и уже двое внуков – женщина предпочла принять предложение Полины, вместо того, чтобы стеснять семью своего сына, в доме которого и без неё все комнаты были забиты доверху. Так она перебралась жить сюда, отчего дом, в который мы приехали, совсем не выглядел заброшенным. Напротив, сын миссис Хардман помог привести в порядок двор, а её внучки от второго брака сына, пятнадцатилетняя Лейс и двенадцатилетняя Линси, судя по всему, навещали её ежедневно, отчего дом казался ещё более оживленным.

Жизнь вокруг меня снова кипела. Я слушала рассказы миссис Хардман о деревне и острове в целом, делилась с Лейс и Линси своими впечатлениями о Лондоне, наблюдала за тем, как соседский пятилетний мальчишка ежедневно гоняет мимо нашего дома своё небольшое стадо из двух коз и пяти козлят, радовалась тому, как ловко Полина обходилась с Теном и Джоуи, отчего создавалось впечатление, будто эти дети вовсе не способны плакать в её присутствии… И, конечно же, венец этого тихого счастья – Робин, с его внезапно обострившейся потребностью в объятьях, из которых я, казалось, не вылезала двадцать четыре часа в сутки.

Я всё ещё продолжала каждый день осязать своё счастье. И это было прекрасно…

Я не ожидала, что мы задержимся на острове дольше, чем на две недели, но вот уже шёл первый день июня, а об отъезде Робин заговорил лишь после того, как я в десятый раз за прошедшую неделю поинтересовалась у него о том, почему мы тянем с возвращением в Лондон. Не то чтобы я что-то начинала подозревать – нет, всё было в порядке – просто я не понимала, почему Робин меня с самого начала не предупредил о том, что мы едем сюда на столь длительное время. Я даже не могла наверняка сказать растерянной Моне, когда именно мы вернёмся, а ведь от этого зависела её заработная плата.

В последний вечер перед отъездом в Лондон, мы с Робином сидели на открытой террасе на деревянных садовых лежаках и наблюдали за солнечным закатом. Хотя мы и находились с восточной стороны дома, и не видели захода солнца, мы видели, как его последние лучи играют в мокрой от прошедшего днём ливня траве. Природа вокруг нас так искрилась и так благоухала, что, кажется, я никогда не забуду того вечера.

– Интересно, почему Флаффи дала детям именно эти имена? – неожиданно прервал тишину Робин.

– Не знаешь, вдруг у неё были братья или отец с таким именем? – предположила я, вспомнив о Мартине Джереми МакГрате, моём пятом по счёту племяннике.

– Нет, у неё не было родственников… – Робин сдвинул брови, явно над чем-то задумавшись.