Обреченные стать пеплом полностью

(*Тахикардия – болезненное учащённое сердцебиение; *Брадикардия – нарушение ритма сердца, при котором частота сердечных сокращений уменьшается; *Гипертензия – повышенное артериальное давление; *Гипотония – пониженное кровяное давление; *Витальные функции – жизненно важные функции организма).

Родители с Пандорой вернулись из Нью-Йорка тридцатого числа, на день раньше запланированной даты. Не знаю, кто им сообщил, но к моменту их прибытия всё было кончено. Полина специально организовала похороны не дожидаясь моей выписки, даже не спросив у меня о моём мнении на этот счёт. Едва ли на тот момент я смогла бы ей ответить что-то внятное, поэтому в какой-то степени я понимаю её решение, и всё же… Я с ним не простилась.

Последнее, что я сказала Робину перед тем, как он ушёл от меня навсегда, были слова: “До встречи”. И теперь, чувствуя себя разбитой чашкой, я не сомневалась в том, что мы с ним встретимся уже в ближайшем будущем. Вопрос лишь оставался в том, насколько скоро это произойдёт.

Меня отказывались выписывать даже спустя неделю моего попадания на больничную койку, но Полина уладила и этот вопрос.

Пока я лежала в больнице, ко мне кто-то приходил… Разные люди… Точно помню родителей, Пандору… Смутно вспоминаю голос Хьюи… Не помню лиц Руперта и Пени… Сомневаюсь в том, была ли среди посетителей Миша… Коко?.. Нат и Байрон?.. Нет… Не знаю…

Дело было не в ушибе серого вещества в моей черепной коробке. Дело было в кратере в области, в которой когда-то подавало слабые признаки жизни моё тлеющее сердце. Теперь у меня не было даже потухшего. У меня вообще ничего не было… Ничего не осталось… Ни пульса, ни писка от него, который мог бы доказывать его существование когда-то…

Полина рассчитывала на то, что дома мне станет легче, но мне не стало…

Не стало.

Отсчёт начался. Мы прожили в браке двести шестьдесят неполных дней. Я пробыла счастливой женой Робина Джексона Робинсона восемь месяцев, две недели и два неполных дня. Со дня его ухода прошло сто тридцать семь дней. Четыре месяца, две недели и один день. Сегодня, одиннадцатого ноября, мы могли бы отпраздновать ровно один год и один месяц нашего брака, но он продлился только восемь месяцев, две недели и два неполных дня…

Я сидела на мраморной лавочке перед его могилой и вдыхала колкий сумеречный воздух поздней осени. Боль туманила мой разум. Хотя, может быть, это была совсем не боль. Может быть, это был курящийся густой туман над дальними могильными камнями… А может быть стоящие в глазах слёзы, не способные сорваться с моих глаз уже долгие недели. Я не знала что именно, но что-то пеленой повисло между мной и миром, в котором оставил меня существовать Роб…

Тяжесть сгущающихся сумерек нагнетала. Мне уже давно пора было уходить, чтобы подменить Мону с детьми, но я не хотела шевелиться. Я вообще ничего не хотела. Разве что умереть.

Припарковавшись, я увидела у своего подъезда чёрный ламборджини Полины. У неё были ключи от квартиры, но обычно она не являлась без предупреждения. Иногда даже спрашивала разрешения. Однако случались дни, когда я, как всегда без ставшего мне вдруг ненужным телефона, слишком задерживалась и забывала о надобности возвращаться домой. Тогда Мона, если не могла остаться с детьми на подольше, что бывало крайне редко, звонила Полине, и та приезжала, и терпеливо дожидалась меня в тени опостылевшей мне квартиры. Такое случалось в основном в те дни, когда я навещала Робина, но я о своих “визитах” Полине не рассказывала, да мне и не нужно было рассказывать, чтобы знать, что она и без моих слов всё прекрасно обо мне знает.

Мы виделись редко, хотя, с учётом того, что с остальными близкими людьми я и вовсе свела общение на нет, можно было сказать, что мы всё-таки пересекаемся достаточно часто. Что мне нравилось в наших с Полиной отношениях, так это то, что мы всегда понимали друг друга с полуслова, а теперь, после травмы, обрубившей в нас способность к общению с людьми, мы с лёгкостью научились понимать друг друга и с полумолчания.

С безразличием отреагировав на приветствие миссис Адамс, я прошла мимо мистера Кембербэтча даже не вспомнив о том, что когда-то у меня была традиция пожимать его мягкую лапу. Этой традиции когда-то обучил меня Роб…

…Остановившись напротив двери нашей квартиры, я около пяти минут смотрела ничего не видящим взглядом на цифру двадцать четыре. Я снова и снова, как на заевшей бобине* с запылившейся плёнкой, вспоминала, как увидела эту цифру впервые, когда Робин привёз меня в этот дом из больницы.

(*Боби́на – катушка, на которую наматывается гибкий материал – киноплёнка, магнитная лента).