Обреченные стать пеплом полностью

Первое время после смерти Робина, как только Полина вырвала меня из больницы и поместила домой, я боялась отходить от колыбелей младенцев, в буквальном смысле держась за перила их кроваток обеими руками едва ли не двадцать четыре часа в сутки. И никакой ушиб мозга, никакие его последствия не позволяли мне расслабиться, пока однажды я не осознала, что всё это бесполезно… Раньше я делала это, заботилась о детях, ради Робина. Ради того, чтобы после его возвращения домой передавать ему в руки тёпленьких младенцев, чтобы напевать в унисон его голосу колыбельные песенки, чтобы умиляться, видя его с грязными памперсами в руках… Чтобы поддерживать его в его отцовстве. Да, я всё это время исполняла материнские обязанности не ради оставшихся наполовину сиротами детей, а ради того, чтобы Робин был счастлив, ведь моё собственное счастье подпитывалось им. Да, я оказалась корыстной на счастье, зато я продолжала оставаться честной. Дети никогда не делали меня счастливой напрямую – только через распыляющую счастье призму, которой всё это время являлся Робин.

Призмы больше не было, доступа к счастью тоже не стало…

Я не собиралась себя обманывать. Я не испытывала материнских или любых других нежных чувств, или хотя бы привязанности к этим детям. Только долг, пока ещё не успевший превратиться в мой личный крест. Об этом знала и Полина, но тактично молчала. Она, как и всегда, была слишком проницательна, чтобы не заметить, и слишком мудра, чтобы это обсуждать.

Я всё дальше и всё больше отдалялась от детей, постепенно холодея к ним, как охладела к жизни в целом. Теоретически, Тен и Джоуи теперь остались круглыми сиротами, хотя у Джоуи где-то в этом мире ещё и был жив ничего не подозревающий биологический отец. По факту же я всё ещё оставалась их матерью, проще говоря – официальным опекуном. И это притом, что я ощущала себя даже не замёрзшей льдинкой, а целой грёбаной глыбой льда. Дрейфующий айсберг, оставшийся наедине с собой в океане отчаяния. На сей раз я уже не сомневалась в том, что это навсегда… Даже не думала о том, когда эта чёрная полоса закончится. Просто смирилась с тем, что эта полоса и есть вся моя оставшаяся, и никому не нужная, даже мне, жизнь.

…Я давала ему три месяца. Идиотка. Такое не проходит. Это не сотрясение тяжёлой степени и не лёгкая стадия ушиба головного мозга. Это навсегда.

Первого декабря, в день рождения Тена и Джоуи, у меня случилась серьёзная паническая атака. Это произошло у Полины, и мне повезло, что кроме неё никто больше этого не видел. Подобное уже случалось со мной в момент, когда Тен впервые встал при мне на ноги, но сейчас всё было серьёзнее. По словам Полины, я посинела и у меня закатились глаза, но когда я очнулась, я помнила лишь как продолжительное время перед потерей сознания не могла заставить себя произвести ни единого вдоха или выдоха. Мои лёгкие словно слиплись…

…Джоуи сказал своё первое слово.

Папа.

Спустя три недели Тен и Джоуи уже во всю силу своих детских голосков выкрикивали слова “папа” и “мама”. Но я узнала об этом лишь вернувшись домой спустя двадцать один день после их дня рождения. Дольше я не продержалась в лучшей частной клинике Лондона. На этом настояла Полина.

У меня выявили тяжёлую форму депрессии, перетекающую в серьёзную апатию, панические атаки, сопровождающиеся приступами удушья, боязнь тишины и ещё что-то из этой оперы… В общем ничего, о чём я сама не подозревала. И хотя никто кроме меня о моих многочисленных диагнозах так и не узнал, пресса как-то пронюхала о том, что я проходила пусть и короткий, но реальный курс в психиатрической клинике. Заголовок статьи, попавшейся мне на глаза, звучал так: “Убитая горем вдова Робина Робинсона борется с нервным срывом”.

Хоть где-то они не солгали.

Я собиралась бороться… Пусть у меня это и получалось слишком слабо.

Попав домой перед Рождеством, мне не стало легче от детского лепета, так как всякий раз, когда я слышала слово “папа” или “мама”, я осознавала, что ни того, ни другого под крышей этого дома нет. Словно Тен и Джоуи завели себе невидимых друзей, что, кстати, тоже нельзя считать нормальным.

…Я постепенно начинала осознавать, что так больше продолжаться не может. Я не папа, и не мама. Я всего лишь Таша Палмер.

Снова.

После психиатрической клиники мне будто бы стало легче, но только внешне. Да, я научилась правильно дышать в опасные для себя моменты или щёлкать пальцами, если начинала переживать из-за чрезмерной тишины, окружающей меня плотной стеной, но на самом деле меня спасали только антидепрессанты, выписанные мне по рецепту, а не моя сила воли, которая всё ещё оставалась слишком шаткой, чтобы ей хвастаться и тем более рассчитывать на неё.