– Ты найдешь способ, – повторила женщина. – В самое ближайшее время.
– Я могу закрыть Око Бога, – заявила Нимча. – Могу сделать все, как раньше.
– До шторма? – полушутя уточнил Кильон, не до конца веря словам девочки.
– Нет, не до шторма, – ответила Нимча. – До всего остального.
Как всегда перед вечерними встречами, Рикассо стоял в зале у окна, заложив одну руку за спину. В другой он держал бокал на тонкой ножке, полный светлого вина, которое он так любил. Наблюдал лидер Роя за видимой частью своего флота. На закате оболочки и яркое хвостовое оперение кораблей меркли, светились только гондолы. Когда Рой двигался плотной массой, риск столкновения присутствовал постоянно, а сейчас – тем более. Своим людям Рикассо доверял бесконечно, но, похоже, считал, что бдительность терять не стоит, будто, следя за раскачивающимися гондолами, он уберегал их от чрезмерного сближения.
– Ночь подобна обоюдоострому мечу, – тихо заметил он, когда Кильона провели в зал. – Она скрывает нас от черепов и других врагов, но ни один авиатор на свете не предпочтет ночные полеты дневным.
– Далеко нам лететь?
– Завтра доберемся до хранилища, к полудню, если не возникнет проблем. День или два будем наполнять резервуары. В зависимости от количества топлива – мы либо опустошим запасы, либо оставим пару кораблей сторожить их до нашего следующего прилета в эти края.
– А потом что?
– Мы думаем, где взять топливо в следующий раз. На одно хранилище полагаться нельзя. Да, доктор, проблема вечная. – Рикассо отвернулся от окна и задвинул жалюзи, скрыв темнеющий пейзаж. – Не жалей нас. По-другому мы жить не хотим.
Кроме рассказанного Куртаной, о Рикассо Кильон знал не много. Ни жену, ни партнера, ни родственников никто не упоминал. Прежде Рикассо был капитаном, подобно Куртане, ее отцу и деду. Кильон слышал, что он летал на «Киновари», завоевал уважение большинства сослуживцев, благодаря чему его – «избрали» тут неуместно – выдвинули в фактические лидеры Роя. Разумеется, как и говорила Куртана, демократией такое не назовешь, но существующий строй был ее подобием, для Роя максимально близким. Махание флагами Кильон уже видел: когда решали, отправляться ли на север, каждый корабль вывесил с гондолы яркие флажки. За проголосовали почти единогласно, но лишь потому, что альтернатива практически отсутствовала. Не будь вопрос однозначным, единодушием и не пахло бы.
Рикассо дружил с покойным отцом Куртаны и явно считал ее не просто капитаном. Впрочем, Кильон не верил, что карьеру Куртана сделала только благодаря покровительству лидера Роя. Несомненно, сработали отцовские гены, отличным, уважаемым капитаном она стала самостоятельно, и горе тому, кто считал иначе. У них с Рикассо имелись разногласия: Куртану откровенно раздражало, что он уделяет столько времени науке. Но она не оставила Кильону сомнений: Рой под управлением Рикассо – лучше многих других вариантов. Куртана командовала боевым кораблем, но своим долгом считала защищать мирное государство, а не быть винтиком агрессивно настроенной военной машины.
– Все эти странствования от одной топливной базы к другой… – начал Кильон. – Кому-то они покажутся бесцельными.
– Ты говоришь не от своего имени, так что сильно обижаться не буду. А намного ли жизнь в городе отличается от наших странствий? Да и не живет Клинок, а выживает. Город в двух шагах от анархии. Мы тоже. Разница лишь в том, что, пока ее дожидаемся, мы не сидим на месте, а путешествуем.
– Да, пожалуй.
– Слышу скепсис в твоих словах, доктор. – Рикассо коснулся пальцем лба, словно осененный откровением. – А ты наверняка думаешь о великом искусстве, о музыке, которую дарит миру Клинок, о его бесчисленных культурных достижениях! О том, что выше выживания. Ну, у нас тоже есть искусство. Может, тебе оно не по вкусу, но это все же искусство.
– Его центральный образ – воздушный корабль?
– Чувствуется, ты уже знаком с нашим искусством. Корабли его ценности не умаляют. Готов поспорить, что в вашей культуре немало внимания уделено улицам и домам.
– Да, пожалуй.
– Мы и музыку сочиняем. Возможно, тебе что-то понравится. Конечно, постоянный аккомпанемент тысяч поршневых двигателей притупляет чувство гармонии… Мне говорили, что поначалу наша музыка воспринимается механическим гулом, как если разом завести много моторов.
Кильон улыбнулся. Он еще не понял, дразнит ли его Рикассо.
– А как насчет нашей музыки?
– Ты о музыке своей зоны или о клиношной в целом? Хм, трудно сказать… Та, что я имел несчастье слышать, напоминала голоса множества устройств, втиснутых в замкнутое пространство. Безумная какофония: звуки рога, визг, скрежет ногтей по металлу.
– По-моему, я знаю ту мелодию.
– Доктор, ты любишь музыку? – Рикассо подошел к бару и начал готовить выпивку для Кильона, звеня цветными бутылочками, как мальчишка – пробирками на первом уроке химии.
