На балконах гул стоял почти невыносимый, особенно на «Переливнице ивовой», которую сопровождал эскорт юрких, щетинящихся оружием кораблей. Вокруг гондол постоянно суетилась небольшая армия техников: они занимались двигателями, безумной путаницей такелажа, балок и торсионов, непрочной оболочкой, норовистыми ветромерами и барометрами, пушками и пулеметами, нуждавшимися в постоянной проверке, корректировке, наладке. Защитные очки, наушники и шлемы делали техников неотличимыми, как близнецы. Если в кратере Рой казался чуть ли не хаотичным, то сейчас каждый корабль действовал строго по предписанию. Веками Рой господствовал в небе, и Кильон наконец оценил железную дисциплину, сделавшую это возможным. Рой спас ему жизнь и приютил его спутниц. Однако он пугал Кильона даже сейчас, когда парадоксальным образом тратил топливо, в надежде пополнить его тающие запасы. Движение или смерть – такая дилемма завораживала, хоть и отдавала трагизмом.
«Крушинницу» ждали целый день. Не поступило ни малейшей весточки – даже сигнала радиогелиографа в пределах видимости, – и Рикассо скрепя сердце приказал лететь на север, к топливному хранилищу, которое разведал Аграф. Всем составом Рой двигался в два раза медленнее своих самых быстроходных кораблей, то есть на скорости чуть больше двадцати пяти лиг в час, а при встречном ветре даже медленнее. При таком раскладе сила Роя заключалась в численности, а не в проворстве. Впрочем, маневренностью и умением приспосабливаться он тоже обладал и, как заверили Кильона, мог отразить любую мыслимую атаку.
Кто он в Рое, Кильон так и не понял. Рикассо поселил его рядом с залом, в просторной каюте, роскошной настолько, насколько возможно на дирижабле. Питался Кильон с Рикассо, Куртаной, Аграфом и доктором Гамбезоном, когда тому позволяла служба. В его присутствии обсуждали любые темы, вплоть до тех, которые Кильону казались сугубо секретными, например критичность нехватки топлива. Напрашивался вывод: либо Рикассо с командой полностью ему доверяют, либо не намерены выпускать из Роя. Правда наверняка лежала где-то посредине.
Впрочем, свободы перемещения Кильона лишили. Он мог находиться лишь на «Переливнице ивовой», точнее, в автономной части центральной гондолы – в зале, лазарете и на небольшом балкончике. Такое решение было принято ради его безопасности, чтобы поменьше ройщиков узнали его истинную сущность. Однако это усиливало ощущение Кильона, что, вопреки радушию Рикассо, он здесь пленник.
Мерока шла на поправку. Из лазарета ее выписали, но повязки не сняли: раны еще не зажили. Девушку не допускали ни к стрельбе, ни даже к упражнениям: пока ей было слишком тяжело. Зато ее обучали обслуживать дирижабль и посылать сигналы: для техника эти умения не менее важны, чем заряжать пулемет. На гелиографической станции Кильон ее и нашел: девушка тренировалась, посылая тестовые сигналы с «Переливницы ивовой» на соседние корабли. Затвором она двигала все быстрее и увереннее. Мероке следовало выучить не только принципы работы радиогелиографа, но и коды внутренней связи. За ней присматривала опытная сигнальщица, хотя сомневаться не приходилось: Мерока – ученица способная.
Кильон понаблюдал за девушкой несколько минут, прежде чем она заметила его присутствие. Мерока работала короткими сериями – то отправляла, то принимала сигналы, то двигала затвором, то фиксировала полученные сообщения в журнале. Через окно Кильон видел мигающие вспышки другого сигнальщика, действовавшего чуть быстрее Мероки.
– Она молодец, правда? – спросил Кильон старшую сигнальщицу.
– Лучше обычной землеройки, – ответила та, и Кильон решил: похвалила. – Ладно, давай прервемся. Запястье-то болит с непривычки?
– Ничего страшного, – отозвалась Мерока.
– По словам Гамбезона, ты идешь на поправку, – проговорил Кильон.
– Вот и славно.
– Не он один беспокоится о тебе.
– Ты, Мясник, беспокоиться о ком-то не умеешь. – Мерока покосилась на старшую сигнальщицу. Та была не с «Репейницы» и вряд ли знала секрет Кильона. Он представил, с каким трудом сдерживается Мерока, чтобы не упомянуть его ангельскую сущность. – В тебе подобных сочувствие не заложено. Вы холоднее змей. Я усвоила это ценой горького опыта.
– Я знаю о той трагедии, – тихо сказал Кильон. – От Тальвара. Могу лишь извиниться. Вы обе заслуживали лучшего обращения.
– Извиниться? Это все, что ты можешь?
– Если бы мог исправить случившееся, исправил бы. Но такое никогда не было мне по силам.
– Все, совесть твоя чиста.
– Я так не говорил.
– Нужно не меня утешать, Мясник, нужно грехи искупать. Извини, но от этого бремени я избавить не могу. Своего хватает. – Мерока замолчала и глянула на старшую сигнальщицу. – Перерыв окончен. Давайте продолжим урок!
– Ты ошибаешься насчет меня, – проговорил Кильон.
– А ты насчет меня, если решил, что в глубине души у меня прощение, до которого ты один в силах докопаться. По правде, там только ненависть, Мясник. Клинический случай ненависти – вот что я собой представляю. Будешь копать дальше – пророешь меня насквозь.
– Я тебе не верю.
