Мальчика поселили в тихом маленьком дворике под камышовым навесом, рядом с каменным колодцем. В услужение ему были даны двое тихих молодых жрецов, из числа приближенных к его святейшеству и обязанных докладывать лично ему. Два дня мальчик лежал на циновке, не прикасаясь к еде, и молчал. На третий день выпил молока и медленно, бесчувственно сжевал несколько сладких фиников. Что происходило у него внутри, догадаться было нельзя.
Птахотеп думал, какое ему можно было бы дать употребление. Он понимал: Мериптах – это оружие, надо было использовать его в интересах древней столицы. Пытаться сохранить его для мемфисского трона, как желал безумный толстяк визирь, ослепленный горем и внезапной ненавистью к Апопу, было бы глупостью. Глупо желать того, что недостижимо. И неизвестно, нужно ли. Как-нибудь с его помощью уязвить Аменемхета? Но как? Стоит только намекнуть, что Мериптах здесь, в мемфисском храме, как последует требование – выдать! Ослушание – война! Аменемхет торговаться не станет. А если ничего не сообщать, то в чем же тогда радость?
Когда Мериптах попросил прислужников облить его холодной водой из колодца в томительный час полуденной жары, Птахотеп решил, что с ним можно попытаться поговорить. Раз он начал различать, что для него хорошо, что плохо, стало быть, разум его жив. Толстяк зря опасался на этот счет.
Расскажи, попросил Птахотеп, и услышал много удивительного. Раскрылась перед ним самая сердцевина тайны. Вот, оказывается, что произошло меж Апопом и Бакенсети – князь, выскочив из распахнувшейся стены, набросился на возлюбленного царя своего с мечом, и любящий царь поразил столь же возлюбленного князя клинком прямо в сердце. Одно время Птахотеп думал, что смерть князя случилась по роковой неосторожности, ибо всякое другое объяснение выглядело слишком невообразимым. Теперь, вот оно что, оказывается.
Верховный жрец узнал также и о жестокой сече в фиванском подвале, о побивании камнями «царского брата», о возвратном плавании, о неожиданном мышечном пробуждении, наступившем в теле мальчика при виде очертаний родного дома, и о тихом проникновении под его кров. О восставшем из мертвых отце (Мериптах говорил о нем так, словно и не слышал объяснений Тнефахта), о страшной смерти своей матушки, госпожи Аа-мес (о том, откуда раны на его шее, он умолчал).
Мериптах говорил очень долго, но конец рассказа наступил внезапно, и столь же внезапно прозвучал этот вопрос. Что на него ответить, верховный жрец не знал, не знал даже, как ему притвориться, чтобы сохранить образ своего жреческого величия, поэтому сказал правду:
– Мне надо подумать и помолиться.
Встал с почти раздавленного тяжелым телом табурета и пошел вон из-под дырявого навеса, где оставался в жаркой духоте чудовищного, полупризрачного полдня мальчик Мериптах.
– Я очень боюсь, святой отец.
Птахотеп вопросительно обернулся.
– Я избегнул пока пасти Апопа, но мне кажется, что я уже предназначен.
Что ему мог ответить верховный жрец?
Для своих слуг – они находились неподалеку и могли краем уха уловить часть рассказа – он сделал вид, что мальчик не вполне нормален. Вот он, говоря «пасть», даже путает царя со змеем.
– Успокойся, я не допущу этого.
И Птахотеп удалился, невольно припоминая облик Апопа во время их последнего разговора, когда он принужден был дать клятву, что будет относиться к двойнику Бакенсети, как к подлинному князю. Огромная голова кубической формы, широкий, плотоядный рот (похожий, очень похожий именно на пасть) с короткими, немного заостренными, крысиными зубами. Маленький подбородок и огромные глаза, всегда наполовину прикрытые кожистыми веками. Это скорее была голова не змея, а хищного болотного черепаха. Птахотеп видел таких еще ребенком в окрестностях своего городка, затерянного в дебрях дельты. Да, вид Апопа плотояден, но все же жрец отказывался верить в ползучие измышления базарной трясины, гласящие, что царь явился в Мемфис за теплыми молодыми сердцами, ибо не признает другой пищи.
Аварис можно ненавидеть, его даже нужно ненавидеть, но приписывать ему сказочные пороки не следует. Это мешает видеть истинные очертания зла.
Птахотепа тошнило при воспоминании об испытанном унижении, но вместе с тем он понимал – по-другому быть не могло. Все, отказавшиеся признать двойника князем или притвориться, что признали, – мертвы. Угоден он был бы Птаху в таком качестве?
Верховный жрец шел не торопясь, проникая из одного потаенного дворика в другой, пересек один сад с лоснящимся от жары блином пруда посередине, потом другой, где ему попалась навстречу молчаливая шеренга голых по пояс низших жрецов. Заметив его святейшество, они бесшумно опустились на колени и прижались мокрыми лбами к раскаленному песку.
