Апоп подошел вплотную к занавеси и, постояв в непонятном оцепенении некоторое время, тихо прошептал:
– «Обреченный царевич».
– Я не сплю, – сказал хрипловатым утренним голосом Мериптах.
Сановные слуги, не получая даже бесшумного приказа, не сговариваясь, одновременно исчезли в дверных проемах.
Отдернув занавесь так, что она едва не задела ноздрей Апопа, Мериптах появился в зале. В одном коротком красном набедреннике и с припухшими веками. Прошел мимо замершего правителя до центра зала. Повернулся там, согнув тонкие руки в локтях.
– Давно хотел спросить, почему тут так пусто? Во всех царских покоях.
– Мог бы и сам догадаться. Я даже не успею приказать, и сюда уже наволокут любые статуи и картины со всего света, стены облепят золотом, а пол застелют, если пожелать, даже чистым железом. Крылатые ашшурские быки, вавилонские поджарые львы и хаттушашские жирные львы, грифоны, бородатые цари, барельефы и деревянные статуи, картины на досках и папирусе, тисненая кожа, чеканка, горный хрусталь, расписная керамика, лупоглазые соколы, бараны, павианы, олени, крокодилы, гуси и боги, боги, боги. Представляешь, какой это будет кошмар! Когда обладаешь всем, не нужно ничего. Я же не царек наирийский какой-нибудь. Аварис, как портовый склад, куда свезены все ценности мира и навалены грудами и горами у дверей дворца. Сила города в том, что лучшее в нем место – это. Здесь можно спокойно подумать, ничто не отвлекает.
Мериптах кивнул:
– И тихо.
Апоп усмехнулся:
– Напоминаешь мне о вчерашнем?
Вчера, как, впрочем, и всю прошлую неделю, после окончания знакомства с художественными мастерскими, царь с Мериптахом пропадали среди флейтистов и арфистов. Целые музыкальные дворцы-казармы были устроены в бесконечных столичных садах. Если предыдущее царствование Хиана можно было назвать живописным, то нынешнее вернее было бы назвать распевающим.
Не только мастера струн и труб из всех известных мест мира были по их ли воле или против нее доставлены сюда, но и те, чье умение обычно не очень и ценилось. Барабанщики из южных дикарских лесов, трещоточники, умельцы извлекать звуки из медных блинов и длинных сушеных тыкв, и висячих палок. Звукоподражатели и чревовещатели, и певцы горловые и носовые, храмовые и овцовые певцы-пастухи. Дни напролет Мериптах был окружен нытьем струн и голосов, громом барабановых шкур, необыкновенным нёбным чмоканьем. Пояснения Апопа по этой части остались для Мериптаха еще менее понятными, чем те, что он рассыпал в пыльных каменотесных мастерских.
Но справедливость требует сказать, что царь отдавал должное и строгому храмовому пению. Несколько отобранных хоров, облаченных в жреческие одежды той земли, откуда родом был напев, по очереди громоздили перед мысленным взором замершего правителя звуковые зиккураты и колоннады. Одни были усладительны для слуха, другие царапали слух и томили сердце.
– Сегодня от мира музыки мы перейдем в мир мудрости.
Мир мудрости представлял собою ухоженный, обильно политый сад с круглыми, квадратными и треугольными бассейнами, с большими каменными блинами на земле, где выдолблены борозды и причудливые знаки. Новейшие карты неба с начертанными созвездиями, пояснил Апоп. Наклонно возносились над ближайшими пальмами длинные, узкие трубы, керамические или просто обмазанные глиной, направленные в разные стороны света под разными углами. Рядом с устройствами громоздились ступенчатые кирпичные лестницы. На одной, на самом верху, возился седой человек в линялой синей рубахе, с двумя непонятными, растопыренными инструментами в руках. Он не обратил внимания на появившихся внизу людей.
Апоп отвернулся от него, кажется, с недовольным видом и, пройдя через огромные солнечные часы, протянул вперед руку:
– На этой стеле символы главных движущихся в небе планет.
– Это я знаю. Круг с точкой – Солнце, а полумесяц – Луна…
Царь выжидающе молчал.
– Дальше. Солнце – это наш смех, Луна – наш сон, – рука Апопа двигалась от знака к знаку: – Это звезда нашего рождения, это звезда нашего желания, это речь, это гнев, это наши слезы.
– Этого я не знал, – сказал мальчик.
Царь презрительно усмехнулся:
– Конечно, это же считается жреческим знанием. Опасливый Птахотеп на всякий случай ограждал тебя кое от каких сведений, дабы ты, попав в Аварис, не выставил его «Дом жизни» в дурном свете. Опасался он и правильно, и зря. Зря, потому что я сам содержу, как видишь, эту породу ученых, а правильно, потому что не слишком верю в то, что их многочисленные труды есть подлинная наука.
– Но небо… – прошептал Мериптах.
– Да, да, небо, есть и оно – самое поразительное из того, что дано видеть человеческому существу. И там действительно есть какие-то созвездия и планеты, и у них должны быть названия, но я почему-то сомневаюсь, будто бы они именно так связаны с жизнью тут на земле, как мне с надменным видом говорят собравшиеся служители своей науки. Поверь, я не одну ночь провел у этих труб и сам наблюдал вещи там, вверху, поразительные, но поразительны они были сами по себе, без соотношения с моей жизнью или жизнью стран, от меня зависящих.
