Вот на этих полках лежат таблицы со сводом законов вавилонского царя Хаммурапи. Они действуют в некоторых частях межречья и поныне. Видишь, сколько таблиц. Множество, и еще одно множество, и еще два множества сверх этого! Очень детальная, разработанная система, предусматривающая все случаи жизни, любые споры, самые заковыристые случаи. Особенно в том, что касается имущества.
Апоп встал, тяжело и медленно распрямляя мощное, короткое туловище.
– То же самое происходит не только в мире мирских установлений. Помнишь, что я показывал тебе в мастерских каменотесов? Мастерство и искусство древних может быть возвышенным и может потом на столетия впасть в примитивную, жалкую суету, но потом снова напитаться силой и обрести крылья духа и красоты. Может быть, лишь для того, чтобы снова рухнуть в прах. Не знаю. Две тысячи лет назад простой рыбный писец написал великую книгу «Душа человека перед вратами Дуата», и многие считают, что уже тогда все было сказано. После шли одни лишь перелицовки, только с новейшими ухищрениями. «Беседа разочарованного со своей душой», «Разговор плывущих в Ладье Вечности». Суетливые жители межречья додумались даже до того, чтобы отворить ворота Дуата. Герой одной бойкой книжонки, довольно симпатичный, понимающий ценность мужской дружбы, но в общем бесхитростный парень Гильгамеш пробрался в мир смерти, дабы беседовать с его вечными хозяевами. И беседы эти не принесли ему радости. Смешно, как будто можно было рассчитывать, что будет по-другому. Гильгамеш, как ребенок, подглядывающий в щелку за пиром взрослых и разочаровывающийся оттого, что там происходит то же самое, что и в его песочнице. Тот рыбный писец много выше, он хотя бы не стал теребить запоры врат, которых собственно и нет. Но, может статься, явится спустя годы кто-то, кто превзойдет и Гильгамеша, и рыбного писца. Но все равно, это будет ходьба по кругу. Повсюду идет огромное строительство, возводятся храмы и пирамиды, но лишь для того, чтобы рухнуть в свое время. Нет подлинного взрастания. Копится золото и серебро, но не копится подлинно ценное.
Царь, стоявший все время боком к Мериптаху, повернулся к нему, и выражение лица у него сделалось похожим на то, с каким он смотрел на мальчика во время краткой и кровавой встречи во дворце Бакенсети.
– Для чего я это все говорю… Для чего я это все говорю, Мериптах?
Мальчик чуть втянул голову в плечи, показывая, что не знает.
– Только здесь, в Аварисе, мысль очистилась от пут суеверия и не пресмыкается более перед раскрашенными истуканами. И что же обнаруживает эта мысль, воспарив над миром и временем? Кажется, вот что: мир устал от бессмысленных перестроек, и время никуда не ведет. Я с этого начал и теперь, похоже, изложил все доказательства, что это так и есть. Все перепробовано. Науки достигли своего предела, утончились более, чем это можно представить, и ждать от них, в общем-то, больше нечего. Искусства толкутся на месте или бродят по кругу. Мир тонет в непрекращающемся страдании.
– Потому что миром правит Сет, – громко сказал Мериптах.
Апоп поморщился:
– Ты как будто не слушал меня. Сет…
– Сет всегда был силен, но вы возвысили его своим почитанием.
Апоп опять поморщился и вздохнул несколько раз.
– Пойдем.
Этот сад был мрачен. Трудно было понять почему. То ли зелень росших здесь деревьев была темнее, чем в других местах, то ли зубчатые тени стен лежали угрожающе. Присмотревшись, Мериптах догадался, отчего ему тут так боязно находиться, даже вместе с таким водителем. Сад был населен. В его толще угадывались и, что еще страшнее, подразумевались какие-то огромные, затаившиеся фигуры. Из куста жасмина торчит громадный неподвижный локоть, а из-за ствола пальмы выставлены колени кого-то, сидящего столь же неподвижно. Общая атмосфера какого-то тяжеловесного древнего поджидания правила здесь, в бесшумном сообществе древесных и нечеловечески недвижимых фигур.
– Ты же видел, Мериптах, сколько у меня скульпторов, и все они не сидят без работы. Изводят целые баржи драгоценного камня и бездну меди. За редким исключением ваяют они своих соплеменных истуканов. Тех, для кого не находится уже места в женском лесу, я приказал стаскивать сюда. За этим сикомором собрание божественных женщин. Этих ты узнаешь. Сидит с младенцем на коленях Изида, младенец – Гор. Рядом Сохмет – женщина-львица и Басет – кошачья богиня, в руке жезл-систр с головой Хатхор. А вот этих ты не узнаешь. Киририша – эламская богиня, рядом еще несколько поменьше, это тоже Киририши, все они богини-матери. Дальше – хеттская Шавушка и две хурритские Шавушки, все они занимают среди богов то же положение, что вавилонская Иштар или урукская Инанна. Тут их целая толпа. Когда-то все они были правительницами богов у себя в городах, потом их потеснили боги мужчины. Произошла такая же перестановка, что и на земле. Кириришу подмял Хумпан, Иштар уступила Мардуку и так далее. Я не хочу забираться далее в эти дебри, ибо там нет жизни и скучно. А теперь поверни голову.
Мериптах посмотрел вдоль аллеи, составленной из стволов и статуй, уходящей куда-то в темные дебри.
