К КОНЦУ НОЯБРЯ стало очевидно, что мой отец был прав: нас ждала суровая зима. В День благодарения пошел сильный снег – навалило пятнадцать, может, двадцать сантиметров, а потом, за выходные, еще сантиметров пять. И продолжало холодать. Температура в День благодарения была минус девять, в субботу – минус двенадцать, а в воскресенье немного потеплело, до минус одиннадцати.
– Еще немного, и станет жарко! – пошутил отец.
Когда холодно, приятно привалиться к теплому коровьему боку. Джозеф так и делал – после того, как почешет Рози крестец и послушает ее объяснения в любви. Теперь он всегда доил ее первой. Утром и днем. Иногда казалось, что он нарочно делает все медленно: тянет время, лишь бы подольше слушать теплое мычание Рози.
Может, и нарочно.
В понедельник было холодно и ясно, а после полудня в воздухе лениво закружились снежинки, словно им было все равно, приземлятся они или нет. По дороге домой у старой Первой конгрегациональной церкви нас обогнал автобус. Его окна были сплошь залеплены снегом, и я услышал, как водитель Хаскелл орет, перекрывая рев мотора:
– Сейчас же закрой окно, Джон Уолл!
Потому что Джон открыл окно, чтобы метнуть в нас снежком, непонятно как пронесенным в автобус.
Между прочим, Джон промахнулся, даже близко не попал. Может, не выставил вперед ногу.
Автобус покатил по глубокому снегу и исчез, а вокруг все было белым-бело. Земля, деревья, церковь, небо. Даже река замерзла и покрылась белым льдом. Может, именно поэтому Джозеф сбросил на дорогу рюкзак и двинул через сугробы к Аллайансу.
Я потащился за ним. Если не знаешь реку, легко не заметить, где кончается берег и начинается вода. А она течет очень быстро, прочный лед на Аллайансе не встает до середины зимы. И сразу у берега она глубже, чем любая нормальная река.
Думаю, Джозеф этого не знал.
Снег был очень плотным, Джозеф, протаптывая себе путь, двигался медленнее, чем я. Но все-таки он ступил одной ногой на лед раньше, чем я его догнал.
– Джозеф, ты что делаешь?
– Угадай с трех раз, Джеки.
И он встал на лед обеими ногами.
Я топтался на снегу рядом.
Джозеф оттолкнулся и заскользил по льду.
Я ковылял по снегу вдоль берега.
– Знаешь, – сказал я, – это совсем свежий лед.
Джозеф, не отвечая, снова оттолкнулся и заскользил, но на этот раз не вдоль берега, он докатился почти до середины, где лед был темнее.
– Джозеф, я не шучу.
Он взглянул на меня так, будто я пустое место.
Подул сильный ветер, Джозеф расстегнул куртку, распахнул ее, как крылья, но скорости это не прибавило, так что он снова оттолкнулся ногой и, оказавшись на гладком льду, дважды крутанулся на месте и снова заскользил.
Прямо в сторону темной середины.
– Джозеф!
Прозвучало это как вопль или плач. Да я и вправду плакал и вопил. В конце концов Джозеф все-таки обернулся.
А потом снова двинулся к темному льду!
Поэтому я крикнул то, что слышал от него в темноте ночи, выкрикнул имя, которое он повторял ночью снова и снова:
– Мэдди! Мэдди!
Джозеф резко обернулся и посмотрел на меня… Не хотел бы я когда-нибудь снова ощутить на себе такой взгляд.
Но он был так близко к темному льду!
– Мэдди! – сказал я.
– Заткнись. Заткнись!
Я стоял на берегу Аллайанса – во всем этом белом безмолвии – и ждал, когда Джозеф вернется на берег. Но он не шевелился. Не шевелился.
По дороге над нами проехала машина. Еще одна, потом другая… эта остановилась. С дороги донесся голос:
– Эй, мальчишки! Вы что? Совсем сбрендили? Что вы там делаете? Убирайтесь со льда прочь!
Джозеф поглядел на водителя и начал прыгать. Вверх-вниз.
Со всей силы бухаясь на лед.
Машина уехала.
И Джозеф прекратил прыгать. Внезапно он устало обмяк.
– Джозеф, – позвал я.
Он поднял на меня глаза и потащился обратно к берегу, еле-еле переставляя ноги. Больше не скользил.
Лед у него под ногами с каждым шагом предательски белел.
Как-то раз зимой, когда мне было шесть лет, я увидел на тонком льду Аллайанса дикую каролинскую собаку[6]. Мы вдвоем с мамой возвращались после утренней трапезы в Первой конгрегациональной церкви (тогда она еще не называлась старой). Собака бежала подальше, чем сейчас Джозеф, чуть дальше от берега, и провалилась. Она выкатила глаза, стала молотить передними лапами, царапать лед, стараясь уцепиться. Не издавая ни звука. А я кричал, что нам надо ее спасти, надо бежать туда, к ней! Но мама не давала спуститься к реке, стояла, одной рукой ухватив меня и прижав другую к своим губам. Один раз собака чуть было не вылезла, но лед под ней проломился, а она все продолжала лихорадочно царапаться и цепляться – пока вдруг не перестала, опустила голову на лед, соскользнула в темную воду и пропала. Пропала.
Прожив всю жизнь на ферме, я часто видел, как умирают животные.
Но никогда это не было так ужасно.
Не знаю, сколько ночей я проплакал о дикой собаке. Мне она снилась. Снилось, что я сам становлюсь собакой, и холодная вода утягивает меня за задние лапы под лед, передние леденеют, не могут пошевелиться, голова опускается, и тело соскальзывает в темную воду.
И всякий раз я просыпался весь в холодном поту, не зная, кричал я или нет.
