- Нет, - снова отрицательно качнулся Марсо. - Эиталле для эльфов действительно нечто больше, чем просто любовь. Оно одновременно и заключает их в золотую клетку, и дарует полнейшую свободу, потому что тот, кто уже один раз попался, может не бояться ничего. Второго Эиталле не бывает. Никогда. Так что эльфы могут спокойно бродить по всему миру, очаровывать, соблазнять, соблазняться сами, утолять свои прихоти и жажду новизны... и точно знать, что никакого иного рока над ними уже не повиснет.
- Что же помешало дер Соллену? Почему он отказывает себе в простых человеческих радостях?
- Для этого он слишком... человек, - невесело усмехнулся призрак, но потом заметил ее бледное, как полотно, лицо, неподвижный и опустошенный взгляд, судорожно сжатые кулаки, до крови прикушенную губу, и разом всполошился. - Айра? Айра, ты что? Что опять случилось?! На тебе ж лица нет!
- Да... - бесцветно уронила она, невидяще глядя в пустоту. - И нет. Потому что ты ошибся, Марсо.
- Ты о чем?! Насчет кого я ошибся?!
- Насчет него - дер Соллена. Насчет того, что он не проводит Инициацию.
- Да ты что? Я сам присутствовал при том разговоре и могу тебе со всей уверенностью заявить, что...
Она посмотрела жутковато погасшими глазами.
- У меня Инициация. Через месяц. И проводить ее будет никто иной, как Викран дер Соллен. Он сказал мне это сегодня. Всего полчаса назад. И именно поэтому я пришла к тебе: ты ДОЛЖЕН помочь мне отсюда сбежать! Ты слышишь? Пожалуйста, помоги, иначе мне не жить!!!
Марсо тихо ахнул и в ужасе уставился на помертвевшую девушку.
Вэйру пришлось нелегко - оказалось, что это дико трудно: вести за собой спутников, ориентируясь только на внезапно проснувшееся чутье и несомненную тягу к Воде. Оказалось, невероятно сложно что-то делать, куда-то смотреть, говорить, объяснять, слушать ответы и, одновременно, пытаться удержать перед внутренним взором туманную синюю ниточку, уводящую вдаль. Если он отвлекался, она тут же терялась, истаивала, пропадала с такой скоростью и неприятной готовностью, что ему потом приходилось долго сосредотачиваться, пытаясь вспомнить, что и как делал в прошлый раз. Иногда даже возвращаться по своим следам, чтобы быть уверенным в том, что не ошибся. Потом, наконец, заново отыскивать кончик потерявшейся ниточки и как можно быстрее, пока не закончилось неожиданное озарение, бежать дальше, стремясь уйти как можно дальше от коварной и двуликой бухты.
Он много падал, часто оступался, особенно ближе к вечеру, когда в темноте становилась неразличима ведущая его тропа и когда усталость вдруг наваливалась с такой силой, что он едва не стонал. А еще у него вдруг откуда-то взялись головные боли - настойчивые, тупые, бесконечно грызущие затылок, а иногда ломящие и буквально раскалывающие виски на части.
Сперва он списывал их на недоедание и утомительный подъем, который час от часу ощущался все явственнее. Воды было мало, но примерно раз в день он находил в себе силы вытянуть на поверхность какой-нибудь крохотный водяной ключик. Правда, после этого ему приходилось по полчаса отдыхать, потому что перед глазами плясали крохотные звездочки и в ушах отчаянно шумело. Но все же это было единственное, что одновременно и поддерживало его силы.
А спустя пару дней стало ясно - голова болела тем сильнее, чем чаще и явственнее он обращался к своей странной магии. К примеру, если он долго следил за подземной рекой - боль возвращалась лишь к вечеру. Если пробовал некстати напиться - получал ответ немедленно и подолгу лежал, набираясь сил заново, потому что иного способа избавиться от нее просто не было. А уж если ему снова приходилось рисовать у себя в голове карту подземных источников, то надо было готовиться к тому, что он свалится в обморок на несколько часов. Как тогда, когда он сумел это сделать впервые и тут же рухнул без чувств, страшно напугав Даста и Миру.
Южанин, кстати, после этого целый час волок его на себе, двигаясь на поданный юношей ориентир в виде двузубой скалы странноватого бурого оттенка. А потом не сказал ни слова, когда он морщился, тихо постанывая сквозь намертво стиснутые зубы, сидел на земле, обхватив руками трещащую голову, и даже говорить не мог оттого, что от малейшего движения челюсти сводило немыслимой болью.
Даст больше не напоминал о трудном разговоре, который едва не стал причиной серьезного конфликта. Ничем не показал, что вообще помнит об этом. Держался по-прежнему ровно, без открытой неприязни. Обиды не выказывал. А если и была в его голосе какая-то отстраненность, то ее только Вэйр и улавливал. Но радовался уже тому, что этого не чувствует и не понимает испуганно жмущаяся к ним Мира.
