«Ну, чего ты кривляешься перед зеркалом, ты, обезьяна, — сказал он сам себе. — Хорошенькое занятие нашел… А что делать? Повалиться на диван? Не хочется. Какая хорошая в Минске вода. Чистая, холодная, такой, наверно, больше во всем мире нету. Нет, говорят, еще в Ереване такая. Не знаю, не пробовал. Черт побери, ну, как это получилось, что я не пробовал ереванской воды? Ереванский коньяк пил, а воды не пробовал. Не был. Я еще нигде не был. В Чехословакии на конгрессе, где еще? На Карельском перешейке, в Питере… А есть такое место — Камчатка. Даже не верится. Гейзеры, вулканы, Авачинский залив… А еще озеро Байкал есть. И Курилы, и Самарканд, и Ростов Великий… Нигде не был, ничего не видел. Рвал, рвал, рвал… Как на стометровке. Выкладывался до последнего. Все казалось — успею. Потом, потом, теперь работа. То, что сделаешь в молодости, в старости уже не сделаешь. Закон. Правда, не всеобъемлющий, но все-таки закон. За год вымотаешься, придет отпуск, кинешь кости на камни у самого синего в мире… Сил нет куда-нибудь на Рицу в хороший ресторан съездить. Лежишь как рыба. А ведь можно было мотаться, денег хватало. Какие места есть… Тайга, пустыня, песок желтый, аж белый… А Колыма… Ну, на Колыму-то я, кажется, попаду. За казенный кошт. И на дорогу тратиться не придется. Если только ничего умнее не придумаю. Нет, не придумаю, не получится. Что я — не насмотрелся, как люди цепляются за жизнь?! За час, за день, за неделю… Нет, ничего я не придумаю. Разве что свихнусь. Не должен, нервы крепкие. Это ведь тоже профессиональное: у хорошего хирурга нервы, как проволока. А ты хороший хирург? Да, хороший. Я первоклассный хирург. Вернее, радиохирург. Скальпель и изотопы. Медицина и атомная физика. «Колыма, Колыма, веселая планета, двенадцать месяцев зима, остальное — лето…» Где я слышал эту частушку? Не вспомню. Вообще на лето остается не так уж много. Но это мура. Главное, чтобы не лишили звания врача. Доктор наук, старший научный сотрудник, — наплевать. Врач, вот что самое главное. Конечно, можно научиться валить лес и добывать золото. Но я — врач. И если меня лишат звания врача — вот это будет фокус. Как тогда жить? Не знаю. Ничего не знаю. А главное — Николая Александровича нету. Когда он приедет? Обещал к воскресенью. Значит, утром нужно к нему на дачу. А что это даст? Ничего. Нет, препараты, разумеется, он пошлет на консультацию в Москву. Это факт. При всем моем уважении к Мельникову и Чемодурову… А ты его уважаешь, Мельникова? Ох, как хочется сказать «нет»! Само с языка просится. Интересная скотина человек — обязательно хоть перед самим собой оправдаться надо. Кукиш. Уважаю. Не как человека, человек он смурной, не в моем вкусе, как специалиста уважаю. Мало у нас с ним было трудных случаев? Грамотный морфолог. Хотя ошибиться мог. Голову даю наотрез, это — перитонит. Если бы не проклятый штамп… Мы бы еще поборолись. Штамп выбил из-под меня землю, против штампа не попрешь. Прикроют теперь золото, пока Фармакологический комитет не разберется. А жаль, много оно пользы за это время могло принести. И всё твоя поспешность. Не только себе навредил — делу. Делу, на которое ты угробил пять лет жизни. Вот твоя Камчатка. Бухара и озеро Байкал. Изотоп золота. Новая коллоидная основа — и все сначала. А ты как думал? Нет, я не думал. Я экспериментировал. На животных, как положено. Как на меня Ниночка посмотрела… Странный народ женщины, хлебом не корми, а дай кого-нибудь пожалеть. Только Светлана меня не жалела. Очень она жалела себя, наверно, это плохо. Горький говорил, что жалость унижает. Неправда. Или я что-то не понимаю. Человека жалеть надо. По головке гладить. От одного уважения окаменеть можно. А мне же хочется, мне ужасно хочется, чтобы Ниночка меня пожалела. Просто пожалела: ах, дурень ты, дурень, и как же это ты так влопался…»
Сухоруков подошел к шкафу, достал свою докторскую диссертацию — переплетенный толстый том с фотографиями, таблицами, схемами, покачал на руке, положил назад. Вспомнил, как просил у Николая Александровича творческий отпуск. Не дал. Пришлось писать по ночам, а по ночам — трудно. Особенно если завтра — сложные операции, и нужно встать бодрым и выспавшимся. Чтобы варила голова. И не дрогнули руки.
Интересно, подумал он, а вот теперь, когда я знаю, чем это кончилось, — решился бы я ввести экспериментальное золото? Даже веря в него всей душой, как верю сейчас? Нет, пожалуй. И не подарил бы человеку несколько месяцев жизни из подлой трусости за свою шкуру? Пожалуй, нет. Шкура — она ведь у меня тоже одна, а если мне каюк?! Как много людей на свете, которым я мог бы еще помочь!.. Выходит, не только о своей шкуре нужно думать, но и о тех, кому ты уже не поможешь. Не поможешь из-за собственной глупости. Но все равно… Все равно, лучше глупость, чем подлость. Лучше дураком, чем подлецом. Я не виноват, что он умер. Я хотел, чтобы он жил. Я для этого и на повторную пошел — чтоб жил.
Кто-то дергал ручку так энергично, что это грозило всей дверной коробке.
