«А ведь мне в понедельник будет не до них, не до лагуновских ублюдков, — подумал Сухоруков. — Стоп! — Он почувствовал какую-то странную слабость в ногах и сел. — Что это со мной? Кажется, я действительно спятил. Заяц, Заяц… Я ведь ввел это золото троим. Зайцу, Старцеву и… кому еще? Цыбулько? Да, да, Цыбулько. Анастасии Иосифовне. Старцева и Цыбулько выписали примерно месяц назад, предыдущая партия препарата. Если они живы… Если они живы и у обоих все в порядке… Нет, это даже не шанс. Это просто смягчающее вину обстоятельство. Реабилитировать препарат, не дать ему завязнуть в Фармкомитете. Вру, это шанс. Не очень большой, конечно, но шанс. А если и у них?.. Ну, что ж, тогда меня мало повесить».
Он набрал телефон ординаторской.
— Нина Тимофеевна? Зайдите ко мне. Да, да, сейчас же.
Когда Ярошевич, поерзывая на кончике стула и часто вытирая руки мятым клетчатым платком, рассказал Белозерову о том, что Сухоруков вводил больным золото, предназначавшееся только для лабораторных испытаний, Федор Владимирович не поверил ни одному его слову.
«Врет, сукин сын, — думал он, глядя на бегающие глаза Павла Петровича, прикрытые тяжелыми, набрякшими веками. — Знает о нашей с Николаем сваре, вот и насочинял, чтоб меня, дурня, потешить. Небось понимает, что мне сейчас такие разговоры меда слаще. Чтоб Вересов отважился разрешить такое экспериментаторство… Зачем это ему? А может, Сухоруков самовольно? Да нет, что это я… Рисковать головой… на него это не похоже. Но все-таки, все-таки… Ярошевич клянется, что на паспорте стоит штамп, а золото введено людям. Пусть даже Вересов не знал… Что же это за директор института, если за его спиной черт-те что творится, а он не знает?! Нет, тут что-то есть. Тут есть что-то такое, отчего он не только о своей статье — обо всем на свете забудет».
— Посиди в приемной, еще понадобишься, — сказал он Ярошевичу и, когда тот вышел, позвонил Мельникову.
Вячеслав Адамович еще был в лаборатории.
— Вячеслав, — сказал Федор Владимирович (у него как-то не поворачивался язык назвать замкнутого, гонористого зятя по-свойски «Славой»), — я тебя прошу… Я тут побеседовал с Ярошевичем, что-то не лежит у меня к этому бреду душа. Загляни в лабораторию жидких изотопов, проверь, а. Только осторожно, без шума.
— Проверил, — глухо покашливая в трубку, ответил Мельников. — Это не бред. Но Ярошевич многого не знает. Все еще хуже.
— Хуже? — Федор Владимирович плеснул из графина воды и отпил глоток, чтобы прочистить пересевшее горло. — Ну, брат, не знаю, может ли быть что-нибудь хуже, Не знаю…
— Хуже, — тускло повторил Мельников. — Больной, которому Сухоруков ввел это лабораторное золото, умер от лучевой болезни. Сегодня утром я это установил. — Он помолчал, заставив побледневшего Белозерова непроизвольно встать со стула. — Что, не верится? Я сам себе не поверил. Так вот, Чемодуров подтвердил мое заключение, я застал его в лаборатории перед самым отъездом в отпуск.
— Ох ты… — Белозеров переложил трубку из вспотевшей правой руки в левую. — Вот так новость! И что ты думаешь делать дальше со своим заключением?
— Дождусь Вересова, доложу, что я еще могу делать. Пусть он делает, я-то тут при чем.
— Ясно. — Федор Владимирович пожевал губами. — У вас когда клинические конференции? По субботам, как обычно? Ясно. Ну, вот что, приходи сегодня вечером к нам. Дела?.. Да пошли ты их подальше, все свои дела, сейчас важнее этого дела нету. Приходи в семь. Нет, не в семь, в восемь, я могу задержаться. Да, домой, на дачу не поеду. Сыро, да и времени маловато. Жду. Ну, пока.
Он положил трубку. Ждать Вересова… Ну нет, вот уж чего никоим образом делать не надо. Хорошенькое дело: знать — и ждать. И невольно стать соучастником преступления? Нет уж, этого я тебе не позволю. Дождаться Вересова, а он потребует новых исследований, проверок… Нет, удар надо нанести сейчас! Выпустишь джина из бутылки, попробуй потом его назад запихнуть! Есть огонь, нет огня — в одном дыму задохнутся. Оба. И он, и его любимчик. А если все подтвердится полностью — ну что ж, тем лучше. Такое дело никто не отважится спустить на тормозах, тихонько, без лишнего шума. Не выйдет!
Белозеров походил по кабинету, успокаиваясь, и вызвал Ярошевича.
