— Андрей Андреевич, — услышал Сухоруков испуганный шепот Басова. — Андрей Андреевич…
Он открыл. Басов ввалился в кабинет и плюхнулся на стул.
— Ну, слушай… — сказал он. — Ну, знаешь…
Сухоруков усмехнулся: Яков говорил ему «ты» только в минуты растерянности или потрясения.
— Зачитался, — он кивнул на стол, заваленный бумагами. — Ты давно барабанишь? Всех больных небось переполошил.
— Нет, только что. В коридоре пусто. Понимаешь, пришла Вера. У него, говорит, такие глаза…
— Я этой Вере уши откручу, будет знать, как сплетничать. Вот что, Яков Ефимович, почему не выписываешь Лагунову? Ты что, хочешь, чтобы она у тебя осела?
Басов посмотрел на него, словно не понял, о чем речь, потом спохватился.
— Что с Лагуновой, сам знаешь. А выписывать ее некуда.
— То есть, как некуда? — удивился Сухоруков. — К нам-то она откуда прибыла?
— От дочери.
— Ну и выписывай к дочери.
— Не хочет, — сказал Яков Ефимович. — Дочь не хочет, не старуха. У нее их двое. Дочерей. Обе не хотят.
— Стервы, — потемнел Сухоруков. — Ах, стервы!..
— Хуже, — сказал Басов. — Как сказать, не знаю, но — хуже.
Оба замолчали.
Доктор Басов оперировал старуху Лагунову по поводу рака нижнего отдела пищевода около месяца назад, после курса лучевой терапии. Операция была частичной, процесс зашел слишком далеко. Теперь она чувствовала себя вполне прилично: прекратились боли, улучшился аппетит, сон. Надеяться на что-то чрезвычайное не приходилось: семьдесят шесть лет, организм изношен. Все, что ей теперь требовалось, — хороший уход и симптоматическое лечение. Все это могли обеспечить семья и участковый врач, держать ее в институте дальше было бессмысленно. Бабуся еще могла протянуть долго, гораздо дольше, чем, например, полковник Горбачев, хотя он выглядел куда крепче, но могла и «осесть». А этого никому не хотелось.
— Ты с ними говорил? — спросил Сухоруков.
— С кем? С дочками? — Яков Ефимович подошел к окну и выглянул во двор. Больные в беседке резались в домино, сюда долетал стук костяшек. — Говорил. Понимаешь, она у них последний год по очереди жила. Месяц у одной, месяц у другой. Соберут шмотки, такси вызовут — кати. Недавно старшая сама за какого-то хрыча замуж вышла. Нужна ему теща в доме, да еще больная! А младшая — дочь замуж выдает. Старухину комнатку для молодых отремонтировали, пока она у нас лежала. Они ж не надеялись, что выкарабкается, совсем плохую привезли. Теперь торгуются. — Он стукнул кулаком по подоконнику и сморщился от боли.
— Слушай, а тот пацан, который к ней приходил? Помнишь, еще лифт не работал, так он ее с третьего этажа во двор на руках носил. Он ей кто?
— Саша?.. Внук. Две дочери, пять внуков, а человек — один. Вот этот долговязый пацан. Как он в такой подлой семье сохранился, убей, не знаю. Какой парень, Андрей, какой парень! Он к ней каждый день ездит. Я ему постоянный пропуск выписал, он после уроков — и сюда. А сам в десятом классе. Бабка канючит: нахватаешь из-за меня двоек, — смеется, сукин сын. Я, говорит, в автобусе читаю. Андрей, такими пацанами, как этот, земля держится, чтоб я так жил. А его мамаша — фашистское отродье.
— Ну, а если через работу на них нажать? Хотя… Обе, наверно, дворничихи какие-нибудь, попробуй нажми!
— Андрей, сейчас ты откроешь рот. Они не дворничихи. Они троглодиты с высшим образованием. Младшая — учительница. Представляешь. Она учит детей русскому языку и литературе. Боже мой, все наши классики, наверно, на каждом ее уроке ворочаются в гробах. Я скорее согласился бы, чтоб мои дети выросли неграмотными, чем отдал их такой учительнице. А вторая — бухгалтер. Бухгалтер в стройтресте. Вполне уважаемый человек, понимаешь?! А по сути своей, по самой своей внутренней сущности обе… ну просто слов нет! Откуда такие берутся и как их носит земля…
— Какого же ты дьявола! — зло крикнул Сухоруков. — Не знаешь, что в таких случаях делают? Людям о них рассказал?
— Не рассказал. И ты не расскажешь. Старуху жалко. «Докторка, родненький, только ты моих дочушек не позорь! Лучше я в богодельню пойду, если выпишите, мне легче будет, их пожалей. Дознаюсь, что вы на них пожалились, руки на себя наложу, вот те крест святой!» Пойди «пожалься»…
— Вызови их ко мне в понедельник, на три часа. Скажи, не придут, с милиционером доставим. Я с ними сам поговорю.
— Попробуй. — Яков Ефимович встал. — Ну, я пошел. — Он отошел к двери и остановился. — Да, вот что… Конечно; это не мое дело, ты вполне можешь послать меня подальше, и я даже не обижусь, но…
— Если ты скажешь хоть слово о Минаевой, я запущу в тебя чернильницей!
— По-моему, тебе только не хватает обвинения в умышленном членовредительстве и мелком хулиганстве, — усмехнулся Басов и прикрыл за собой дверь.
