— Спасибо, — сказала Рита бесцветным голосом. — Боюсь, на это меня уже не хватит.
— Иванов приближается к воротам, — захлебываясь, ревел телевизор. — Защитники бросаются ему наперерез, но — поздно. Удар! Еще удар! Го-о-ол! И счет становится два — один. Кажется, «Торпедо» удалось переломить игру.
«Да, удалось, — усмехнулся Ярошевич. — Мне-таки удалось переломить игру, хотя, честно говоря, уже и не надеялся. Стерва, проститутка, подлая безмозглая тварь! Слепая фанатичка, а казалась такой трезвой, разумной бабой. Квартира, обстановка, машина… от всего отказаться, на все махнуть рукой. Полгода, чуть больше, чуть меньше… и все достанется ей. Надо быть идиоткой, чтоб не понимать этого. Ребенок мне теперь нужен, как рыбе зонтик. Мне кое-что другое нужно. Главное — иметь прикрытый тыл, тогда я плевать хотел и на Вересова, и на Сухорукова, и на самого Федора Владимировича Белозерова. А Горбачев ее простит, он добрый. Пожурит и простит, куда денется…»
Он лег на тахту, еще сохранившую очертания Ритиного тела, закинул за голову руки. Ну и баба! Не всякий мужик на такое отчаялся бы. И уйти, и вернуться… я, наверно, не смог бы. Из проклятой онкологии уйти не могу, смелости не хватает, а она… И глазом не моргнула. Ну, поревела, повсхлипывала — женские слезы, что летний дождь: вот он есть, а вот и нету. Как же она меня любит, если решилась, если готова принять такие унижения. С ума сойти, как она меня любит. А однажды полюбит другого и продаст. Как Горбачева, в самый трудный, самый неподходящий момент. Милая, обаятельная женщина с душой крокодила. Ничего, на этого крокодила я узду найду, на животе передо мной ползать будет…
Ярошевич пошарил по карманам, ища сигареты, но смятая пачка была пуста. В пепельнице валялись подходящие окурки — намокли. Чертыхаясь, он оделся и вышел на улицу.
Магазин был за углом. Ярошевич свернул и увидел толпу, обступившую огромный грузовик-рефрижератор, согнутый фонарный столб, вертушку над машиной «скорой помощи» и остановился.
— Что случилось? — спросил он пересохшими губами у старушки с авоськой, которая шла оттуда, от толпы, что-то бормоча себе под нос.
— Женщину убило, — сказала старушка и перекрестилась. — Господи, боже ж ты мой, такая молоденькая. Полквартала до перехода, и что ее на шашу занесло?!
Ярошевич согнулся, переломился пополам, постоял, глядя на густеющую толпу, повернулся и, втянув голову в плечи, медленно побрел домой.
«Что-то он сегодня как вареный, — подумал Федор Владимирович, проводив Ярошевича взглядом. — Больной, что ли? Закончится эта история, надо его из института убирать. Непременно. Суну в какую-нибудь заводскую поликлинику, чтобы никому глаза не мозолил. А еще лучше — в санаторский. Пускай загорает на полторы ставки, заслужил».
Подписав кипу бумаг, он вызвал машину и поехал домой. Ехал и чувствовал, как проходит злая радость от разговора с Ярошевичем, от ошеломительной новости. Да, Вересов смят, раздавлен, уничтожен, докторский диплом, можно считать, уже в кармане. А на душе все паскуднее. Будто съел что-то несвежее и тянет, тянет на рвоту, выворачивая внутренности. Вот теперь, наверно, в самый раз напиться. В дымину, чтобы забыть обо всем на свете. Нельзя, надо ждать Мельникова.
Разве что потом, позже…
За обедом он почти ничего не ел. Лениво ковырялся в тарелке, просматривал газеты. Потом не утерпел, рассказал жене о событиях в институте.
