Лидия Афанасьевна заплакала. Большая, полная, в пестром шелковом кимоно, которое Федор Владимирович привез из Японии, куда ездил с какой-то делегацией, она сидела на тахте, сложив на коленях руки, и плакала, шмыгая, как девчонка, носом. Вот так же, шмыгая носом, она плакала, когда осенью сорок пятого Федор пришел и сказал, что разыскал людей, которых угнали в Германию вместе с Аннушкой и которые видели, как она погибла. Горькой и соленой тогда была ее радость — вот и все, и можно пожениться, и жить как люди, и растить Аннушкину дочку, и своих завести, а все-таки щемит сердце… И сейчас щемило, хотя и то уже было хорошо, что не замарал Федор рук предательством: фронтовичка, она знала цену этому слову.
Позвонили.
— Это Вячеслав, — сказал Федор Владимирович. — Ступай к себе, Лида, и успокойся. Сам открою, ступай. Нам по делу поговорить нужно.
Мельников повесил в прихожей плащ, неторопливо причесался перед зеркалом, провел расческой по усикам и бородке. Лицо у него было усталое, глаза за стеклами очков тонко щурились.
— Итак? — сказал он, сев в кресло и закинув ногу за ногу.
— Я все обдумал. — Федор Владимирович придвинул свое кресло и посмотрел на покачивающийся носок туфли Вячеслава Адамовича; туфля была начищена до зеркального блеска, ни пятнышка, хотя на дворе стояли лужи. «Аккуратист», — невольно подумал он то ли с удовольствием, то ли с неприязнью. — Ждать Вересова незачем. Тебе нужно выступить на конференции в субботу.
— Это вам нужно, чтобы я выступил на конференции в субботу, уважаемый Федор Владимирович, а не мне, — с плохо скрытой иронией ответил Мельников. — Лично я предпочту, пожалуй, дождаться директора.
Федор Владимирович уловил иронию.
— Ты сомневаешься в своем заключении?
— Нисколько. В противном случае я вам ничего не сказал бы.
— Тогда тебе придется выступить в субботу. Умалчивание таких фактов…
— Боитесь, что Вересов примет какие-то контрмеры? К сожалению, нет.
— К сожалению?
— Я сегодня весь день думаю о нем. И о Сухорукове. Хотите, я вас сейчас рассмешу? Мне их жалко. Обоих.
— Вот как? Очень смешно. Надеюсь…
— О да, разумеется. Я отдам вам их на заклание, будьте уверены. Ошибка сделана, а за ошибку надо платить.
— Ошибка? А что, по-твоему, тогда называется преступлением?
— Не знаю, я не юрист. Правда, вначале и я подумал о преступлении. Но сейчас я уверен, что это — ошибка. Ну, халатность, излишняя самонадеянность, что ли. Но мотивы…
— Мотивы — штука тонкая, а результат налицо. И результат печальный: умер человек.
— Не надо меня агитировать, дорогой Федор Владимирович, я ведь не ребенок. Я все понимаю. Мир потерял безнадежного больного, онкология потеряет двух отличных врачей. Конечно, вы можете назвать меня циником, но я уже привык, что меня все считают циником. Жалко мне их, черт побери, и все. И потому я дождусь Вересова. Может, у них есть хоть какой-то шанс. Хоть мизерный, но шанс оправдаться.
— Ничего не будет. — Федор Владимирович достал сигарету и протянул пачку зятю, тот отрицательно покачал головой. — Ничего не будет. — Он закурил и глубоко затянулся. — Машина уже завертелась, не остановишь. Раздавит. В субботу утром Ярошевич опустит в почтовый ящик три письма. Министру, копии в ЦК и в газету. И там будет написано, что ты выступил на конференции с заключением о лучевой болезни. В понедельник утром эти письма должны быть прочтены. Ты ведь не отопрешься от своего заключения? Совесть не позволит. Опять же Чемодуров, я, Ярошевич… Если ты не выступишь, это будет похоже на укрывательство. Понимаешь?
— Вы рассказали Ярошевичу? — Вячеслав Адамович откинулся на спинку кресла и с любопытством посмотрел на Белозерова: медвежья хватка. Ломает — хруст стоит.
— Думаю, он уже заканчивает письмо. — Федор Владимирович посмотрел на часы. — У тебя нет выхода, Вячеслав, ты выступишь в субботу, в эту субботу.
Мельников протер запотевшие очки.
— Что ж, это меняет ситуацию. У меня нет выхода, вы правы. В субботу так в субботу. Однако, позвольте вам сказать…
— Не надо, — перебил его Белозеров. — Не надо, Вячеслав. Думай, что хочешь, но не говори. Все-таки Юля мне дочь, да и Вовка не чужой. Прошу тебя, не надо.
Мельников пристально посмотрел на Федора Владимировича, и у того дрогнули глаза.
— Посиди, — торопливо попросил он, — я за коньяком…
Он вышел, а Мельников усмехнулся и пригладил аккуратную бородку. На память ему пришла восточная молитва, где-то когда-то вычитанная и застрявшая в памяти, и он повторял ее чеканные слова, поражаясь тому, что они словно для него придуманы:
«Господи, дай мне силы, чтобы смириться с тем, что я не могу изменить, дай мне мужество, чтобы бороться с тем, что я могу изменить.
И дай мне мудрость, чтобы отличить одно от другого».
