Саша помолчал, словно собираясь с мыслями, но затем попрощался и ушел, ничего больше не сказав, а Яков Ефимович достал из тумбочки большую фаянсовую чашку и налил себе кофе: пора подкрепиться. Он пил кофе маленькими глотками, и чашка приятно грела ему руки, и думал доктор о том, что вот произошла великая революция, и отполыхала такая страшная война, и люди уже летают в космос, и расщепили ядро атома, и чего только не напридумали, чтобы облегчить и украсить себе жизнь, и скоро, да, скоро все-таки научатся излечивать любую локализацию рака, к тому идет, научатся… Но, наверно, научиться лечить от рака, разъедающего плоть, куда легче, чем научиться лечить от рака, разъедающего души, хотя, на первый взгляд, рак души очевиднее, доступнее для диагностики.
Яков Ефимович вспомнил, что еще днем собирался написать письмо в колхоз, на Гродненщину, но так и не выбрал времени, и теперь, пользуясь передышкой, принялся за работу. «Председателю колхоза имени 19 сентября, — старательно написал он, отхлебнув глоток остывшего кофе. — Уважаемый товарищ! Обращаюсь к вам как к коммунисту и государственному деятелю по делу, совершенно не терпящему отлагательств. К нам в институт по направлению районной больницы обратилась ваша колхозница, доярка Янина Никитична Михалева. Ее заболевание требует операции. Я. Н. Михалева сказала, что хочет посоветоваться с семьей, и уехала. С тех пор прошло около месяца, а от нее ни слуху ни духу, на наши письма она не отвечает. Уважаемый товарищ, Михалева должна обязательно и как можно скорее приехать к нам и согласиться на операцию, это — единственный способ избавить ее от тяжелой и опасной болезни. Каждый упущенный день усложнит ход лечения. Может, Михалевой не с кем оставить детей, возможно, есть другие причины, удерживающие ее дома. Уговорите, убедите, заставьте ее понять, что ничего важнее, чем ее здоровье, сейчас нет, помогите ей, если она нуждается в помощи. Речь идет о ее судьбе, о ее будущем, позаботиться о ней — ваш партийный и гражданский долг».
Он запечатал письмо в конверт, затем написал несколько слов главврачу районной больницы: пусть возьмет под свой контроль, и тут в дверном проеме показалось бледное, одутловатое лицо «Круглого нуля»:
— Яков Ефимович, в химиотерапию!
В коридоре у столика со стерильными инструментами и препаратами, прикрытого простыней, уже суетились Восковцев и Кольцова. По изолятору гулял ветер, колыхал занавески на распахнутом настежь окне. Доктор с треском захлопнул створки.
— Не надо, — тронула его за плечо жена Вашкевича. — Он сказал, чтобы открыли.
— Голубушка, пойдите-ка прилягте. — Басов повернулся к сестре, стоявшей в изголовье кровати. — Отведите ее в ординаторскую, пусть отдохнет.
— Не пойду, — отшатнулась женщина. — Не трогайте меня, не пойду!
— Пойдете, — непреклонно сказал Яков Ефимович, — вы нам сейчас только будете мешать. Если… я за вами пошлю.
Ее увели. Из коридора вкатили столик, бестеневую лампу, наркозный аппарат.
…В четыре часа двадцать семь минут утра доктор Басов снял шапочку, вытер ею лоб и послал за женой Вашкевича, а сам снова пустился в путь по длинным институтским коридорам, чуть слышно шаркая тапочками, серый и неприметный, как мышь. За столиками, на постах, под неярким светом грибков ночников, сестры тонко позвякивали флаконами с растворами для капельниц, готовили шприцы и ампулы, порошки и таблетки, листали журналы. А вот в послеоперационной палате, куда он заглянул, сестру сморило, и она дремала, сидя на стуле и неудобной позе, бессильно свесив тяжелые руки, и это был непорядок: здесь, как нигде, сестра не должна спать. Яков Ефимович уже хотел разбудить сестру и сделать внушение, но, присмотревшись, узнал Таису Сергеевну и успокоился. Таиса Сергеевна проработала в больнице два десятка лет, она умела дремать и в то же время слышать каждый шорох, как спящая мать слышит тоненький писк ребенка. Доктор отступил назад, и Таиса Сергеевна тут же открыла глаза и покачала ему головой: мол, все в порядке, — и поправила на лице маску.
Клиника спала за белыми дверями палат: ворочалась, стонала, хрипела, бредила, испуганно вскрикивала, затаенно улыбалась. Клинике снились сны: хорошие и плохие, веселые и грустные, серые и разноцветные, как праздничная иллюминация, и маленький доктор с длинным унылым носом и выпуклыми черными глазами за толстыми стеклами очков думал, что если бы это было в его власти, он собрал бы сюда все самые прекрасные сны, все самые замечательные сказки, какие люди придумали за всю свою историю, и положил каждому больному под подушку, а для плохих снов вывесил бы табличку: «Посторонним вход строго запрещен».
