У ответственного дежурного по институту под рукой еще три дежурных врача: хирург, анестезиолог-реаниматор и терапевт (или два хирурга, если у самого другая специальность), телефон, по которому он может в случае необходимости в любое время вызвать любого сотрудника: от директора и заведующего отделом до рядового ординатора, и машина с шофером, чтобы вызванных немедленно доставить в институт; у него на руках — триста с лишним больных, триста с лишним возможных неожиданностей и груз ответственности, который заставляет его ночь напролет с неутомимостью маятника вышагивать по длинным больничным коридорам, на ходу выслушивая короткие доклады сестер.
В субботу вместе с Яковом Ефимовичем на дежурство заступили хирург Всехсвятских, он же «Круглый нуль», анестезиолог Восковцев и химиотерапевт Кольцова.
Если отвлечься от непредвиденных неожиданностей, которые могут случиться, но могут и не случиться (и чаще всего не случаются!), дежурство обещало быть спокойным. Хорошая погода, установившаяся наконец после надоевших дождей, выманила большинство больных во двор, даже в холлах у телевизоров почти никого не осталось. Допоздна, до последних автобусов приезжали посетители. В беседках, на скамейках, под легкими бетонными навесами сидели группы людей. Аллеи были заполнены гуляющими. В палатах распахнули окна. Ветерок покачивал обвисшие паруса салатовых штор. Гонкие медные сосны, обомшелые асфальтно-серые ели, лимонный березняк подступали к белым корпусам. Несколько мужчин, покуривая, перекапывали лопатами землю вокруг яблонь в молодом саду. Пахло не лекарствами, а горечью облетающей листвы и нагретой хвоей.
Доктор Басов радовался хорошей погоде. Чем больше люди пробудут на свежем воздухе, тем лучше будут спать. Свежий воздух — тоже лекарство, поэтому во всех отделениях, кроме радиологии, каждый может в любое время взять свои вещи и гулять. Конечно, когда нет процедур и когда на табло в коридорах не светится надпись: «Тихий час».
По коротким рапортам лечащих врачей, закончивших свой рабочий день, Яков Ефимович хорошо представлял себе положение на послеоперационных постах и в палатах по всему институту. Тяжелый был один: таксист Вашкевич. Лежал он в изоляторе химиотерапии, узкой, как вагонное купе, комнате с окном во всю стену, в самом конце коридора на втором этаже. Туда доктор Басов и направился в первую очередь, прихватив с собой Кольцову и поручив «Круглому нулю» наведаться в онкохирургию, а Восковцеву — в отдел предопухолевых заболеваний.
По дороге он встретил Сашу, внука Лагуновой. На Саше был куцый халат; парнишка бережно вел к лифту бабку, закутанную в теплый платок. Маленький транзисторный приемник, как маятник, болтался у старухи на шее.
Доктор Басов с удовольствием пожал Саше руку.
— Как дела?
— Нормально, — ломающимся баском ответил мальчишка и смущенно усмехнулся. Курносый, веснушчатый, длинный, как жердь, он глядел на маленького доктора сверху вниз и, похоже, смущался этого. — Можно, я там, внизу, коляску возьму, у бабушки ноги болят.
— Что за разговор, — сказал Яков Ефимович. — Конечно, бери.
Подмигнув доктору, старуха щелкнула колесиком транзистора. Приемничек бодро отозвался: «Интересы народного хозяйства настоятельно диктуют: нужно в корне изменить отношение…»
— Потом, бабушка, — Саша выключил приемничек. — Не надо.
— Сам собрал? — полюбопытствовал доктор, чтобы сделать Лагуновой приятное.
— Сам, сам, — поспешно подтвердила старуха. — Ой, доктор, чтоб вы только ведали, что у меня за внучок!
— Бабуся! — взмолился Саша. — Пошли, а?! Яков Ефимович, я к вам потом подойду. Поговорить надо.
— Хорошо, — кивнул он, — найдешь меня в ординаторской на третьем этаже. Если вдруг задержусь, немножко обожди. Ну, гуляйте.
Басов постоял, пока за бабушкой и внуком захлопнулись двери лифта, и пошел догонять Кольцову, чуть слышно шаркая мягкими тапочками. Он обычно ходил в институте в тапочках: болели ноги. Доктор шел и улыбался, как после тяжелой, но удачной операции, когда знаешь, что труды твои не пропали даром. Но едва он вступил на лестницу, улыбка сползла с его лица, и снова оно стало напряженным и сосредоточенным.
Вашкевич умирал. Исхудавший, почти бесплотный, с заострившимся землистым лицом, он лежал в постели, смежив веки, и тихонько стонал. На табурете, уронив голову на грудь, сидела его жена; казалось, она спала. Услышав скрип двери, подняла голову, невидящими глазами посмотрела на доктора. Яков Ефимович кивнул ей, взял вялую безжизненную руку, нащупал пульс. «Плохо, — подумал он, беззвучно шевеля губами и глядя на секундную стрелку. — Очень плохо. Опухоль проросла в спинной мозг, сдавила нервные стволы. Общая интоксикация. Точка».
— Где медсестра? — спросил он.
— Побежала перекусить, сейчас будет, — ответила жена Вашкевича.
Вслед за Басовым она вышла в коридор.
— Доктор, это… конец?
Он пожал плечами: что можно сказать…
