— Товарищи, вы уже знаете, что у нас в институте произошло чрезвычайное, из ряда вон выходящее событие, — сказал он. — Заведующий отделом радиохирургией Сухоруков, при попустительстве заведующего лабораторией жидких изотопов Шутова, ввел трем послеоперационным больным препарат радиоактивного золота, предназначавшегося для лабораторных экспериментов. Насколько мне известно, препарат сейчас находится на стадии утверждения в Фармкомитете Минздрава СССР, но сути дела это не меняет: Сухоруков и Шутов нарушили закон, запрещающий использование препаратов, которые еще не разрешены для клинических испытаний. К тому же патоморфолог Вячеслав Адамович Мельников заключил, что один из больных, которому было введено после операции радиоактивное золото, умер от лучевой болезни, а не от разлитого гнойного перитонита и пневмонии, как утверждает клинический диагноз. Для расследования всех обстоятельств этого дела, а также для проверки работы института создана комиссия минздрава. Прошу врачей и научных сотрудников оказывать ей всемерную помощь и содействие. — Он обвел глазами притихший зал. — Вплоть до решения комиссии, за проявленную преступную халатность и небрежение служебным долгом, я отстранил Сухорукова и Шутова от занимаемых должностей. Временно исполнять обязанности заведующего отделом радиохирургии будет кандидат наук Басов, заведующего лабораторией жидких изотопов — кандидат наук Гурова. Все работы по золоту пока прекращаются.
— Николай Александрович, — из-за белых спин поднялся белый Басов, — это неправильно. Я не смогу заменить Андрея Андреевича, я…
— Садитесь, — жестко сказал Вересов. — Захотите — сможете. — Он побарабанил пальцами по столу. — Товарищи, мы ведем бой со злобным и коварным противником, в неравных условиях, зачастую не зная до конца ни его наступательной мощи, ни маневренности, ни резервов. Онкология с каждым годом накапливает все больше оружия для решающего штурма: новейшую технику, препараты, способы ранней диагностики. Не вам, врачам, рассказывать, какую тщательную экспериментальную проверку проходит все это, прежде чем поступить в клиники, в диспансеры. Я понимаю: очень хочется спасти, вылечить, помочь… Это — наш долг, в этом сущность нашей жизни и работы. Цепляешься за каждый шанс, за малейшую возможность вырвать больного из лап смерти, вернуть его обществу. К сожалению, наши возможности пока не беспредельны, они ограничены развитием науки и тяжестью заболевания. И у нас есть инструкции, правила, наставления. Не придуманные бюрократами, изнывающими от скуки и жажды деятельности, а выстраданные всем опытом медицины. И есть высшее право врача: рисковать собой. Собой, а не своими больными, даже если о ком-то мы совершенно точно знаем, что он обречен, и нашими поступками движет прекраснодушное стремление этому обреченному помочь…
Вересов снял очки, достал из кармана платок, наклонил лобастую голову. Что-то трудное мешало ему говорить. Если у Цыбулько не нарушена кроветворная система, значит, препарат спас Старцева? Но с уверенностью это утверждать можно будет лишь через пять лет. Не сегодня, не завтра — только через пять. Отдаленные результаты — вот что дает право на жизнь любому новому виду лечения. Однако я тоже полез в бой, не имея отдаленных результатов по односторонней адреналэктомии. В организме Зайца остались после операции раковые клетки. Не введи Сухоруков золото, он был бы обречен. Не теперь, так через полгода, год… Но он умер теперь. Как утверждает Мельников, от этого самого золота. Я прекрасно знаю, что врачу иногда приходится рисковать не только собой, и все-таки должен осудить право на риск. Сейчас нужно говорить не о частностях, а об общих принципах. Консерватизм?.. Возможно. Но чего стоила бы без этого консерватизма медицина…
