В остальном же была теща женщиной доброй и сердечной, отзывчивой к чужому горю. Хорошо ли, худо, но она вела немудреное хозяйство младшего научного сотрудника, нянчила его детей, варила, стирала, убирала, пришивала пуговицы, что при ее аристократическом воспитании, артистическом прошлом и жестоком радикулите было, надо прямо сказать, делом не легким.
Еще больше, чем тещу, Яков Ефимович боялся директора института. Когда Вересов вызывал его по какой-нибудь надобности к себе, у младшего научного сотрудника потели ладони, а голос шелестел, как изъеденная мышами бумага. Страх этот своими корнями уходил в не такое уж далекое прошлое, когда он был не младшим, а старшим научным сотрудником, как ему и полагалось по возрасту и списку печатных трудов, удостоверявших его научную зрелость и значимость. Во время оно за ту же самую работу, которую он выполнял в институте и теперь, доктор Басов получал не 150 рубликов, а 240 — при его напряженном семейном бюджете разница весьма ощутимая. А все его неприятности произошли из-за стычки с директором, вернее, не стычки, а небольшого разногласия. Ему это разногласие стоило звания, а больной, из-за которой оно произошло, — жизни: даже об ужасах гетто Якову Ефимовичу было легче вспоминать, чем о той его отчаянной глупости.
Он вел женщину, не женщину — девушку двадцати двух лет, балерину, хрупкую и изящную, как фарфоровая статуэтка. У нее был рак молочной железы — маленькая, упругая, как яблоко, грудь с острым коричневым соском — и рак… Будь ты все проклято, откуда только взялось! Единственное счастье — ни одного метастаза, процесс удалось захватить своевременно, и он назначил курс лучевой терапии. Облучение полностью разрушило опухоль, рентгеновские снимки были — как лотерейный билет, выигравший миллион… да что там миллион… Хотя доктор Басов и предвидел это, он чуть не плакал от радости: очень уж ему было жалко свою юную пациентку. А потом пришел профессор и потребовал убрать ей грудь: чисто-то чисто, но теоретическая опасность рецидива есть, а раз есть, давайте не будем рисковать. И тогда Яков Ефимович взвился на дыбы, первый и последний раз в жизни. Он кричал, что такая перестраховка — преступление, что искалечить молодую женщину из теоретической боязни рецидива — варварство и издевательство и он этого не позволит, что балерина никогда не согласится на ампутацию и лично он, первым, посоветует ей не соглашаться. Профессор угрюмо слушал его, смотрел на негатоскопе снимки, листал анализы, курил, потом они все вместе пошли в палату, и девушка мучительно краснела, пока Николай Александрович и Сухоруков осматривали и ощупывали ее; она привыкла к Басову и уже не стеснялась его, а эти руки были новые, чужие, и в глазах ее бился страх, и в глазах Якова Ефимовича бился страх: отрезать легко, а как он потом жить?.. Нет, жить-то она будет, хоть сто лет, как ей замуж выйти, и вообще…
Сухоруков поддержал его: действительно, похоже, все чисто. Что, не бывало таких случаев? Тысячи… сколько угодно. Басов прав: захватили своевременно, чего ж…
Вересов был согласен с их доводами, но что-то мешало ему. Что? Интуиция? Предчувствие? Но ведь это уже из области знахарства, это не медицина.
— Хорошо, — наконец сказал он, — уговорили. Уговорили, черт вас побери, но если с нею что-нибудь случится…
Она умерла через полгода, в институте, у доктора Басова на руках, и за две недели, пока она умирала, голова у него стала будто солью присыпанная, а какие черные волосы были — как смоль.
Он чувствовал себя убийцей. Авторитетная комиссия, тщательно изучив историю болезни и материалы аутопсии, вины его не нашла: еще не существуют приборы, которые могли бы достоверно зарегистрировать, что после облучения в тканях не уцелела хоть одна, может быть, даже всего одна-единственная раковая клетка, давшая начало новому, бурному злокачественному росту. От суда Якова Ефимовича это избавляло, от угрызений совести — нет. Он написал заявление об увольнении и пошел к директору.
Ему было горько и трудно уходить из института, терять любимую работу, интересных людей, трехкомнатную квартиру со всеми коммунальными удобствами, первую человеческую квартиру, которую кандидат медицинских наук Басов получил в Сосновке на семью из пяти душ за весь свой не такой уж и короткий век. Как-то получилось, что он долго мыкался по земле: окончив Минский медицинский институт, работал в поселке Ягодное на Колыме, в Тайшете, в Чернигове, в Мариуполе, жил в общежитиях, снимал частные углы, а в институте было свое жилье: целый поселок за перелеском, школа для детей и для учительницы-жены, и до Минска рукой подать, — горько и трудно было ему отсюда уходить.
Вересов положил его заявление в сейф.
— При первой же реорганизации подавай на конкурс младшим научным. Займешься диагностикой — все сначала. Разумеется, если захочешь, дело твое. — Потрогал дергающийся шрам на щеке. — Ступай.
Реорганизации долго ждать не пришлось.
