— Некоторые наши врачи плохо знают своих больных, больше времени проводят в ординаторских и в комнатах научных сотрудников, чем сидят у постелей своих подопечных. У доктора Всехсвятских больная около месяца дожидалась операции, потому что он не соизволил экстренно запросить пленки и микропрепараты из той больницы, где она раньше лечилась, и все исследования пришлось делать заново. Я уже не говорю о том, в какую копеечку влетело государству содержание больной, хотя и копеечки у нас не валяются и лишних коек нету, я пока о другом. Женщина изнервничалась от бесконечных анализов, потеряла сон, аппетит, ослабла, куда острее перенесла послеоперационный период, чем если бы ее прооперировали через неделю после поступления. Доктор Ярошевич небрежно моет руки перед операциями, коллегам пришлось специально поставить в предоперационной песочные часы: боятся инфекции. Он открывает дверь в палату ногой, брезгает или боится взяться за ручку, пальпирует больных, почти не прикасаясь к ним. Думаете, люди этого не замечают? Это не травмирует их? Я попросил у месткома согласия на увольнение Ярошевича и после завершения работы комиссии буду добиваться его увольнения. Не для того, чтобы отомстить за критику, которая содержится в его заявлении, — считаю поведение Павла Петровича и отношение к работе несовместимыми с высоким званием врача. Кстати, и Всехсвятских, и Ярошевич — сотрудники Сухорукова. Это тоже кое-что говорит как о заведующем отделом, так и обо мне, директоре: долго либеральничали, мало требовали.
Вересов оттянул слишком туго завязанный ворот халата и посмотрел в зал. Серое и непроницаемое, как бетонная стена, лицо Ярошевича. Острый, дергающийся кадык Всехсвятских. Длинные пальцы Сухорукова, сжавшие виски. Настороженный, как у испуганного зверька, взгляд Минаевой…
— Тревожит меня еще вот что. Мы делаем сложные исследования: бронхоскопию, биопсии, пункции, рентгено- и радиоизотопные, а о простых иногда забываем. О самых простых: глаз, ухо, пальцы… Это ведь тоже инструмент врача, и какой важный инструмент. И еще — участие и внимание, то, в чем больше нуждаются так же, как в лечебных препаратах. Простое человеческое внимание и участие, без которых нет и не может быть настоящего врача. Банальные истины, но, к сожалению, их приходится напоминать. Система «больной — врач» имеет двухстороннюю связь, только тогда она надежна.
Он пожевал губами.
— Прошу всех сделать для себя самые серьезные выводы. У меня все. Вопросы, объявления?
Вопросов не было. Минаева объявила о первых занятиях кружка по изучению английского языка. Алик Восковцев — о соревнованиях по стрельбе из малокалиберной винтовки.
— Все свободны. Вячеслав Адамович, зайдите ко мне.
Николай Александрович вернулся в кабинет, стал у окна. Где он, этот чванливый индюк, сколько его можно ждать! Наконец-то, слава богу…
— Проходите. Садитесь.
Вячеслав Адамович опустился на стул, поддернул наглаженные брюки, наклонил аккуратно, волосок к волоску, причесанную голову. Светлая бородка и усики очень шли к его тонкому нервному лицу.
— Позвольте задать вам несколько вопросов, — резче, чем ему этого хотелось, сказал Вересов. — Первый. Почему вы привлекли к консультации препаратов профессора Чемодурова, не поставив в известность меня?
— Но, Николай Александрович, — спокойно ответил Мельников, — согласно приказу минздрава № 323 патоморфолог не должен просить разрешения у руководителя учреждения на консультацию препаратов с другими специалистами, Я полагал, что этот приказ вам хорошо известен.
— Ясно. — Николай Александрович постучал мундштуком папиросы по портсигару, чиркнул зажигалкой: знаешь, все знаешь… — Второй. Почему вы огласили свое заключение, не дождавшись меня? С тем же успехом вы могли это сделать и сегодня, что решал один день?
— Разумеется, ничего. — Мельников щелчком сбил с халата невидимую пушинку. — Но клинические конференции проводятся не по понедельникам, а по субботам, так что речь должна идти не о дне, а о неделе. Да еще препараты задержались на исследовании. Так что в этот раз я выполнял ваш приказ, Николай Александрович: обо всех важных случаях докладывать на ближайшей конференции.
Он сидел, невозмутимо поглаживая бородку; прищуренные глаза за стеклами очков смотрели открыто и весело: ну-ка, возьми меня голыми руками! — и Вересову захотелось запустить в него тяжелой хрустальной пепельницей.
— И последний вопрос. Был ли хоть один случай за пять лет нашего сотрудничества, чтобы я предложил вам изменить, подтасовать диагноз?
— Изменить — заставили, — усмехнулся Мельников, — но я буду вам за это благодарен всю жизнь. Помните… Нет, где вам помнить. Я тогда только начинал. Подозрение на саркому, ткань типичная, розовая, мягкая, и рентгенологи считали — саркома, а там — несросшийся перелом предплечья. Хорошо, вы не согласились, заставили проконсультировать препараты у Чемодурова, худо бы мне пришлось. А уж о том парне и говорить нечего.
