— Я, брат, в санатории коньяк пил и за бабами ухаживал, — усмехнулся Белозеров, — санаторий как-то для этого дела больше приспособлен. Эх, и бабенку, скажу тебе, я там раскопал, пальчики оближешь. — Он сладко зажмурился. — Рассказать?
— Лиде своей расскажи, обрадуется, — проворчал Николай Александрович, зло выдернул ящик стола, вывернул на пол все бумаги, нашел папку с материалами по новой модификации, сунул Белозерову. — На, читай.
— Да ну тебя, — отмахнулся Федор Владимирович. — Я к тебе в гости приехал, а ты мне всякую заумь суешь. Не пойму, у меня после отпуска полное размягчение мозгов. Дай хоть недельку, пока очухаюсь.
— Читай, — приказал Вересов. — Я тебя дольше дожидался, читай.
Уныло вздохнув, Федор Владимирович поудобнее устроился в кресле и развязал папку. Вересов отошел к окну, сел на подоконник.
Вечерело. Малиновое солнце накололось на верхушку высокой разлапистой ели, она вся светилась. На поляне за забором дымными живыми столбами толклись комары: к погоде. Сквозь плотную зелень листвы смутно краснели крутобокие яблоки. Наташа, босая, в шортах и вылинявшей майке, поливала из шланга огород — высоко вверх взлетала хрустальная струя, рассыпаясь фейерверком сверкающих брызг и опадая на серую, иссохшую землю. Земля пила, пила и не могла напиться, солнце спекло ее жестяной коркой, вода скатывалась в борозды, и Николай Александрович подумал, что нужно сказать дочкам, чтобы прорыхлили грядки и уже потом полили как следует. Не скажи, сами ни за что не сообразят. Облачко влажной пыли долетело до него, мягко осело на губах, — это Наташа, рассмеявшись, направила шланг в его сторону. Николай Александрович погрозил ей пальцем, и тогда она повернула шланг на себя и исчезла за дрожащей стеклянной стеной, повизгивая от удовольствия. Одуряюще сладко пахло укропом, сельдереем, теплой землей, и от этого запаха у Вересова ныло в груди: ну, сколько же можно перебирать бумаги! Ему казалось, что уже прошла целая вечность с тех пор, как Белозеров поудобнее устроился в кресле и развязал папку, но солнце еще не скатилось с мохнатой ели, оно все еще торчало, наколотое на ее верхушку, как кусок баранины на шампур.
Пронзительно заскрипело кресло. Белозеров встал, подошел к окну. Вересов подвинулся, давая ему место. Помолчали.
— Красота-то какая, — наконец негромко произнес Федор Владимирович. — Ну, что ж, поздравляю. — Повернулся, широким жестом подал руку. — Поздравляю, брат, я всегда говорил, что у тебя котелок варит.
Николай Александрович с облегчением вздохнул.
— Ну вот… вот и хорошо. А теперь забери эти бумаги и сделай из них главу для своей диссертации. И подпишешь с нами статью.
Белозеров покачал головой.
— Коля, ты меня с кем-то перепутал. Я не вор и краденым не торгую. Твоя работа — твоя слава. А я за славой не гонюсь.
Вересов отступил к стене и растерянно заморгал.
— Но твоя диссертация… Ты что — придуриваешься? Или на самом деле…
— На самом… — Белозеров щелчком сбил с пиджака пылинку. — Чего ты, собственно, кипятишься? Согласен, вы нащупали что-то интересное. Сколько получили результатов? Всего ничего. Какова продолжительность наблюдений? И того меньше. Курочка в гнезде… — а ты уже яичницу готов жарить. Чтобы заявить о своей модификации, тебе еще нужно минимум два года. А я защищусь где-то в феврале — марте.
— Это невозможно, — сказал Николай Александрович. — Если под статьей не будет твоей подписи, тебя провалят. С треском. У нас подготовлена больная, поработай со мной, и у тебя будет полное моральное право…
— Липа, Коленька, липа, — перебил Белозеров. — Липа будет — не моральное право. Лучше скажи, зачем тебе спешить со своей статьей? Что тебе за нее — памятник поставят? Государственную премию дадут? Это ведь не решение проблемы даже одной-единственной локализации рака. Все равно останутся и хирургический и лучевой методы лечения. Пошуметь охота? Мы и так шумим, иногда больше чем следует.
— Федор, это глупо.
— Нет, не глупо. Медицина держится на отдаленных результатах, не тебе рассказывать. В этом смысле твоя статья будет чистейшим авантюризмом. А у меня работа солидная, за ней уже добрый десяток лет. Поспешность в нашем деле опаснее медлительности. Так что потерпи, дорогой, потерпи.
— Я-то потерпел бы, а больные? Это ведь люди, множество людей, которые были бы избавлены от кортизона, быстрее окрепли, дольше прожили. Если все отработано, проверено — надо спешить. Или здоровье людей менее важно, чем мышиная возня с диссертациями?..
— Не кричи. — Федор Владимирович аккуратно завязал папку и положил на стол. — Не кричи, Николай, все это дешевая демагогия. Я был тебе верным другом и считал своим другом тебя. Никто не осудит тебя, если ты не станешь сейчас поднимать шумихи. Оперируй, изучай, накапливай материалы, наблюдения. Всякому овощу свое время. Дай мне еще полгода, прошу тебя; если через полгода я не защищусь, поступай как знаешь.
— На кой черт тебе все это сдалось, — тоскливо сказал Николай Александрович. — Денег не хватает, почета, уважения?..
