Собираясь в отпуск, Мельников оставлял своей матери самую подробную инструкцию. В ней было расписано, как, когда и чем кормить рыбок, добавлять свежую воду, включать подсветку, чистить аквариумы. Каждый день мать присылала ему длиннейшие послания, обстоятельные, как отчеты младших научных сотрудников, но все-таки успокаивался он, лишь когда переступал порог своей квартиры, горбясь под рюкзаком, набитым камнями с черноморского побережья. Юля злилась: даже о Вовке ты думаешь и говоришь меньше, чем о своих проклятых рыбках! Мельников поглаживал бородку и отшучивался: сына он любил, но, в отличие от рыбок, его можно было полностью доверить заботам женщин: жены, матери, тещи.
И это было все, что он любил: жопа, сын, рыбки, уютно обставленная квартира, хороший костюм, хорошая зарплата… если разобраться, не так уж мало. Во всяком случае, обделенным себя Мельников не чувствовал.
К своей работе он относился равнодушно. Он досконально знал ее, просидев многие сотни часов над микроскопом и простояв у секционного стола; тончайшие хитросплетения клеток, формы ядер, зернистостей, цитоплазмы рассказывали ему о характере заболевания куда больше, чем обычному врачу — длительные наблюдения за больным и сердечные беседы с ним. Он занимался диагностикой, лишенной эмоций; на его заключения не влияли ни чувство сострадания, ни запутанность анемнеза, ни обилие наслаивавшихся один на другой признаков, анализов, температурных скачков, смены настроений. Алгеброй тончайшего среза, ткани, превращенной в микропрепарат, окрашенный специальными составами, он поверял гармонию врачебного искусства, руководствуясь бесстрастными объективными данными, как судья руководствуется буквой закона.
Однако алгебра морфологических исследований еще, к сожалению, не обладает ни ясностью, ни завершенностью алгебры знаков и символов. Потому что у морфолога нет никакого иного оружия, кроме опыта, глаз и микроскопа, а многие заболевания так изменяют внешний вид клетки, что определить по ней характер катастрофы, постигшей человеческий организм, зачастую гораздо труднее, чем по сантиметровой косточке, найденной в толще песков, определить вид, облик и размеры исполинского динозавра, жившего на земле миллионы лет назад. Хороший патоморфолог должен соединять в себе прагматизм Сальери с моцартовской озаренностью и интуицией. Крохотный кусочек ткани — биопсию — не всегда можно взять из пораженного опухолью органа заранее, чтобы изучить спокойно, без спешки, сопоставить с другими препаратами. Иногда это удается сделать, когда больной уже на операционном столе, под наркозом, а у тебя на диагноз пятнадцать — двадцать минут, включая время на подготовку препарата, и оттого, что ты напишешь на листке, зависит человеческая жизнь, — как в таких случаях полагаться на интуицию? Хорошо, если клинический и морфологический диагноз совпадают, но когда они не совпадают, последнее слово остается не за клиницистами, а за тобой. Именно ты определяешь объем и характер операции, вселяешь уверенность или подписываешь не подлежащий обжалованию приговор.
Случаи полного расхождения клинического и морфологического диагнозов редки, как полные солнечные затмения, и это понятно. Гармония врачебного искусства — она ведь тоже не черная магия и не дух святой; в наше время она опирается на десятки анализов, объективных, как теорема Пифогора, на исследования, осмотры, консилиумы, наблюдения, на знание общего состояния организма, предыдущих болезней, образа жизни и даже привычек больного. Все эти данные, умноженные на опыт врача, рождают диагноз; нередко клиницист вынашивает его долго и трудно, и когда морфолог говорит такому диагнозу: нет! — это всегда ЧП, последствия которого одинаково тяжелы для обоих: подвергнув сомнению профессиональные качества врача, морфолог берет на себя всю тяжесть возможной ошибки, а за ошибки в онкологии приходится платить по самому большому счету.
Как ни редки солнечные затмения, однако они все же происходят; как ни редки расхождения в диагнозах, однако и они случаются. На них, как на оселке, оттачивается и закаляется характер и талант морфолога. Потому что сказать: «нет!» всегда трудно, куда легче сказать: «да!». Правда, от двух-трех таких «нет» к тридцати — тридцати пяти морфологи седеют, но с этим уже ничего не сделаешь: так гармония мстит алгебре, а эмоции — бесстрастному объективизму.
Однако разногласия клинициста и морфолога в процессе лечения больного — это то, что можно поправить даже по ходу операции, что можно проверить последующими наблюдениями. Микроскопические исследования, проводимые после вскрытия, не оставляют врачу, совершившему ошибку, ни одного шанса оправдаться. Они бесспорны.
Чтобы выполнять такую работу, нужны знания, опыт, интуиция.
Чтобы любить ее, нужна одержимость.
