— Сегодня всего вдосталь, — согласился Белозеров. — А завтра… Я ведь не только за себя отвечаю — и за тебя, и за сотни других людей. Ты взорвал каньоны, а с работы снимали и меня. Так сказать, за компанию. Спишь и во сне не видишь, на чем голову свернешь. Вот я и хочу… соломки подостлать. Чтобы, коль доведется падать, зад не отшибить. — Он с хрустом потянулся. — Пошли, Николай, хватит трепаться. Нас уже женщины заждались.
— Пошли. Но я… Я должен сказать, что полгода тебе не дам. Слишком дорого полгода, Федор.
— Ну, что ж, — побледнел Федор Владимирович, — в таком случае будет у меня на одного друга меньше и на одного врага больше, только и всего.
Вересов яростно схватил его за лацканы пиджака.
— Куда ты меня зачислишь — в друзья или враги — дело твое! Но кроме этого, я еще врач и коммунист, слышишь?! И я был бы никудышным врачом и никудышным коммунистом, если бы согласился принести в жертву твоим амбициям жизнь и здоровье больных. Я привык честно смотреть людям в глаза и переучиваться не собираюсь.
Белозеров осторожно разжал его пальцы и расправил смявшиеся лацканы.
— Не надо, Николай Александрович, мелодекламаций, мы не на собрании. Извини, что-то у меня от наших задушевных разговоров голова разболелась. Поеду-ка я лучше домой. Спасибо за хлеб-соль.
Он вышел, позвал Лидию Афанасьевну, завел машину. Вересов слышал, как жена, чуть не плача, уговаривала их остаться, ужин уже стоял на столе, но машина укатила.
Расстроенная, Ольга Михайловна поднялась наверх, чтобы спросить, что случилось, какая кошка пробежала между ними, и остановилась на пороге. Николай Александрович, сгорбившись, сидел у стола, и лицо у него было такое несчастное, что все злые слова разом застряли у нее в горле.
Патоморфолог Вячеслав Адамович Мельников избегал проигрывать даже в бильярд. Он всегда тщательно взвешивал свои шансы на выигрыш и, если их оказывалось маловато, в игру не вступал, а коль играл, то уж наверняка.
Светлая округлая бородка, короткие, щеточкой усы, мягкие волосы, расчесанные на косой пробор, очки с тонкими золотыми дужками, склонная к полноте фигура делали его похожим на модного процветающего врача начала века. Он чуть приметно картавил, даже не картавил, а грассировал, на французский манер. Институтские остряки во главе с Заикиным утверждали, что Вячеслав Адамович достиг этого годами упорных тренировок, на самом же деле картавил он не из склонности к аристократизму, а просто из-за небольшого дефекта речи.
Окончив Минский мединститут и ординатуру, Мельников занимался микроскопическими исследованиями злокачественных новообразований. Он сблизился с Белозеровыми, стал частым и желанным гостем в их доме, а затем, женившись на Юле, — и членом семьи.
Юля была капризной, своевольной и взбалмошной, Лидия Афанасьевна избаловала ее: всегда осознавала себя мачехой и боялась упреков. Молчать, угождать, послушно выполнять любое желание — так было легче и проще. Мельниковым Юля помыкала, как Салтычиха горничной. Вячеслав Адамович был ревнив, и она изводила его простодушно-жестокой болтовней о банкетах с иностранцами, которых ей приходилось сопровождать в поездках по республике, — Юля работала переводчицей в «Интуристе», — безделушками, подаренными на память. Ругаться с нею было бессмысленно, и Мельников, холодея от бешенства, закрывался в своем кабинете, а через полчаса Юля стучалась к нему, пристыженная, виноватая, ласковая, — и несколько дней в доме стояли тишь да благодать. Затем все начиналось сначала.
Вячеслав Адамович любил дорогие, хорошо сшитые костюмы и старинную бронзу. Но самым большим его увлечением были аквариумные рыбки. Целую стену в кабинете Мельникова занимала длинная трехъярусная полка, сваренная из водопроводных труб и уголкового железа и отделанная полированным деревом; на ней стояло десятка полтора аквариумов — от огромного, коллекционного, на двести литров, до маленьких, отсадочных, где выводилась и подрастала молодь. За прозрачными стеклами, красиво подсвеченные электрическими лампочками, бесшумно плавали стаи серебристо-черных скалярий, похожих на кленовые листья, огненных барбусов, полосатых данио, жемчужных гурами, бархатно-черных моллинезий, переливавшихся всеми цветами радуги бойцовых петушков и неоновых рыбок. Плоские черные камни на желтом песке, сочная зелень валлиснерии и криптокарин, пузырьки воздуха из невидимых распылителей, живой и таинственный мир крохотных рыбок, которым природа отдала все свои краски, — все это наполняло душу Мельникова смутным чувством восторга, настраивало на созерцательный лад, заставляло думать о вечности.
Он охотился на редких рыбок со страстью прирожденного коллекционера, не жалея ни времени, ни денег. Знал наперечет всех любителей-аквариумистов, каждое воскресенье ездил на Сторожевский рынок, где торговали всякой живностью, во всех зоомагазинах Москвы, Одессы и Риги у него были друзья, сообщавшие Вячеславу Адамовичу о каждой новинке. Его библиотеке по аквариумистике могли бы позавидовать профессионалы-ихтиологи.
