Он берет из ее рук письмо и моментально исчезает из моего поля зрения. Вокруг нее суетится слишком много народа. Но она, похоже, не пугается. Старик из моей камеры подходит и целует ее в щеку, хотя она даже не обращает внимания, а потом принимается ей помогать.
Парни уходят от нее с одним или несколькими письмами и уединяются где-то, чтобы их почитать. Напряженная атмосфера постепенно рассеивается. Все рассредоточиваются по углам и погружаются в чтение. Кто-то даже смеется из-за прочитанного.
Я встречаюсь взглядом со старухой. Она хмурится, и я не успеваю отвести взгляд, как она знаками сообщает:
Она бросает на меня еще один взгляд, но не настаивает. Еще несколько парней уходят от нее с заветными конвертами, а в моей голове все никак не укладывается. Кто мог мне написать? Типы из раздевалки? Я даже не знаю, почему они первыми приходят мне на ум. Может, это Солис…
Я снова ловлю взгляд старухи. Она жестикулирует:
Я хмурюсь, а она с улыбкой добавляет:
Львица, черт возьми. Я тут же отрываюсь от стены и иду прямо к старухе, не отводя взгляда. Мне написала моя львица? Она прислала мне письмо. Проклятье, мое сердце разрывается. Мне хочется прибить всех, кто стоит между нами, отдаляя меня от цели. Но, с другой стороны, я желаю бежать как можно дальше от львицы и ее письма, ведь я очень боюсь того, что могу там найти, боюсь того, что она хочет мне сказать. Самый жуткий кошмар, в котором я не выживу и просто сожгу все кругом, – если она написала, что бросает меня, что она больше так не может. Если это письмо – последнее, что я получу от нее.
Это напряжение просто сводит с ума. Я дико боюсь, но все равно иду вперед.
Я снова ставлю чашку на шатающийся стол. Я едва сделала два глотка, а Таня пьет уже вторую чашку крепкого кофе.
– Есть какие-то новости от Тига? – спрашивает она.
– Нет… Я отправила в тюрьму письмо, но оно вернулось. Тогда я отправила еще одно, на конверте написала не свое имя. Но я не знаю, получил ли он его. Посмотрим…
– Думаю, они не очень понимают, почему ему пишет его жертва.
Я опускаю голову. Чувствую себя такой виноватой. Опять наступает тишина, затем Таня вдруг резко ставит чашку и стучит пальцами по столу.
– А почему ты не расскажешь им, как все было? – интересуется она ледяным тоном.
Девушка начинает злиться. Теперь моя очередь удивляться. Тиган – просто друг ее младшего брата. Я понимаю ее тревогу, но вот так срываться с цепи – как-то слишком. Я хмурюсь и все же пытаюсь ей ответить:
– Я хотела дать показания, но…
– Я не понимаю, чего ты ждешь! – злобно бросает она. – Что Тига там изобьют? Ты же знаешь, что он не говорит, как он сам сможет освободиться?
– Конечно, я знаю, что он не говорит, мы же с ним в одной постели спим! – отвечаю я. – И я не понимаю, чего ты так завелась. Тиг тебе вообще кто? Ну, кроме приятеля твоего брата?
Она готова расстрелять меня глазами. Таня открывает рот, и я жду ответа.
– Он…
Тишина. Она так ничего и не отвечает. Ее гнев быстро уступает место стеснению, причину которого я не понимаю. Я внимательно смотрю на нее в ожидании продолжения, но она опускает голову, словно пытается проглотить оскорбление. Я отвожу глаза. Взгляд падает на засаленную красную занавеску, и тот вечер вновь всплывает в памяти. Я вспоминаю детали, на которые тогда просто не обратила внимания. Тон, с которым она говорила с Тигом и той девушкой, мину, которую она скорчила, когда я спросила у нее, знает ли она Тигана Доу, и ее слезы, когда она увидела, как он лежит сверху на этой стерве в том чертовом коридоре. Я поднимаю глаза на Таню. Она нервно прикуривает.
– Ты с ним встречалась? – спрашиваю я.
Кажется, я задыхаюсь.
Таня смотрит прямо на меня. Ее взгляд кажется одновременно разочарованным, ревнивым и очень грустным. Мой же прикован к ее губам.
– Ага… Но я этим особо не горжусь, – говорит она тихо.
