Прокоп трижды, с глубоким земным поклоном, осенил себя двуперстным крестным знамением и осторожно переступил порог молельни. Воздух в полутёмном помещении не был ни спёртым, ни затхлым. Дышалось так же легко, как и за дверями дома. Перед иконостасом, занимавшим всю восточную стену, на широкой, добротной лавке, сработанной когда-то Северьяном Акинфычем из цельного кедрового спила, возвышалась выдолбленная из сосны домовина. Крышка гроба была у изголовья чуть сдвинута. Размашисто перекрестившись, Прокоп поднял двумя руками крышку и бережно отнёс к простенку. Вернувшись к гробу, он внимательно всмотрелся в ту, что лежала внутри. Худенькое, невесомое тело усопшей хоть и было мумифицировано, но по иссохшим очертаньям лица под чёрным, низко облегающим лоб платком Прокоп признал настоятельницу скита игуменью Варвару. Можно было смело предположить, что червь смердящий не касался ничего в сухой сосновой домовине. Да и откуда ему быть в этом намоленном уголке аскезы и схимы, коль с самых первых веков доподлинно известно: грешники по окончании дней своих гниют и смердят, праведники – источают мирру. Прокоп еще раз окинул взглядом образа на иконостасе, троекратно перекрестил свой лоб и с поклоном вышел вон из молельного дома. На улице его с любопытством поджидали братья Антроповы.
– Я думаю, никого из живых в монастыре мы не найдём. – Прокоп подавил тяжкий вздох. – В храме останки настоятельницы, матушки Варвары. Полагаю, она была последней, посколь, кабы кто был ишо, то и домовина находилась бы прибранной, и крышка у изголовья не сдвинута на сторону. Видимо, в остатние дни своей жизни матушка, чуя скорое свое предстояние пред Господом нашим Исусом Христом и зная, что некому будет её обиходить, спать укладывалась в домовину, под крышку, а когда настал срок отходить, матушке игуменьи не хватило сил задвинуть крышку гроба до конца. Сейчас я обойду остальные кельи: нет ли в них кого ишо из почивших, опосля надобно сходить на погост, глянуть на тех, кто там упокоен, да определить место, куда положим настоятельницу. – Прокоп помолчал и дополнил: – Завтрева с утра, покуль вы будете копать могилку, я совершу обряд отпевания рабы Божьей Варвары. Опосля похорон пройдём до пещеры, до той, о коей я сказывал ишо на фронте. Посколь в молельне, окромя образов в окладах и святоотеческих книг, ни креста, ни подсвечников, ни серебряных колоколов я не увидел. Стало быть, искать эту утварь надобно в указанном тайнике.
Как и предполагал Прокоп, все монахини покоились под восьмиконечными кержацкими крестами на погосте. Но если насыпь на могиле Северьяна Акинфыча была правильной прямоугольной формы, и чувствовалось, что за последним пристанищем монастырского сторожа хоть какое-то время присматривали, то на двух могилах рядом кресты стояли наклонёнными вперёд и в сторону, а поросшие таёжным разнотравьем бугорки имели неровности и даже провалы. Что могло означать лишь одно – эти осевшие могилы после похорон уже никто и никогда не поправлял. Найдя в сторожке неплохо сохранившиеся лопаты, мужики до темноты успели поправить и прибрать не только эти две могилы, но и прополоть траву на бугорке, под которым покоился Северьян Акинфыч.
На другой день, соблюдя все заповеданные исстари отцами церкви правила и обряды, останки матушки Варвары предали земле. После этого верхом на отдохнувших монголках Прокоп Загайнов повёл братьев Антроповых к потаённой в скалах пещере. Однако, отвалив плиту, мужики ничего в ней, кроме сухого щебня под ногами, не обнаружили.
Когда выбрались из пещеры на свежий воздух, Владимир высказал предположение, что реликвии старообрядцев закопаны где-нибудь поблизости от монастыря, так как старушки вероятнее всего были в немощи, а крест, подсвечники и колокола в силу этого оказались для них неподъёмными, и поэтому было решено закопать реликвии там, куда смогли их донести. Прокоп и Валерий согласились со здравыми доводами Владимира и, вернувшись в скит, принялись обшаривать все укромные углы не только на его территории, но и заглянули в сторожку под скалой и осмотрели всё вокруг неё. Однако поиски не принесли никакого результата. Да и сами поисковики делали это больше для успокоения совести, потому что понимали: легче отыскать иголку в стоге сена, чем спрятанную монахинями часть монастырских реликвий.
