– Ну как, мужики, с почином! – Капитан Завьялов в командирской фуражке, надетой на перевязанный высокий лоб, дружелюбно потрепал Прокопа по плечу и осторожно опустил свою медвежью лапу, опоясанную тугими жилистыми узлами, на кисть окровавленной, перебинтованной выше локтя, правой руки Степана. – Чем зацепило?
– Финкой, товарищ капитан. Вот она, миленькая, с наборной ручкой. – Степан указал на бруствер, где лежал, лезвием в сторону поля, инкрустированный жемчугом, кинжал. – Больно прытким оказался офицерик. Да его хорошо видать от нас – вон он с краю валяется. Дюжий, однако, был при жизни. Едва совладал.
– Кость цела? Может быть, в санбат? Он здесь, за болотом.
– Пустяки. Мякоть поцарапало. Мы с Прокошей обработали рану, а заодно и соскребли с себя грязь и кровь, да освежились в ключике за той вон посечённой берёзкой у мочажины. Всё ладом. Да и куда я, ить фашисты сберутся с силой и опять попрут. А у нас народу тоже выбило немало.
– Нам бы гранат ишо, товарищ командир? – подал голос молчавший до этого Прокоп. – Автоматами да патронами разжились, а вдруг танки?
– Сейчас же распоряжусь. На КП есть малость. Посыльный немедля принесёт.
И капитан Завьялов скорым шагом ушёл по ходу сообщения по направлению к командному пункту. Только и успели подкрепиться кержаки сухим пайком, запив сухари и тушёнку тёплой водой из фляжки, как в окопе вырос сухощавый и подвижный Володька Ершов, посыльный командира роты.
– Вот вам гостинец от товарища капитана, – Володька ловко извлёк из вещмешка шесть противотанковых гранат и выложил на бруствер рядышком с трофейной финкой. – Поторопились вы, братцы, с едой, – усмехнулся посыльный и помахал перед лицами Прокопа и Степана алюминиевой фляжкой, в которой что-то булькало. – Наркомовские ваши сто грамм. Как говорится: война войной, а выпить хочется всегда. Правда, сытое пузо и спирт не возьмёт!
Балагур посыльный был родом из Бодайбо, с золотых приисков. Несмотря на свой скромный рост, равных в драке ему не было. Володька был подвижным, как ртуть. Удар имел всегда точный и хлёсткий. Противник, как правило, не отлетал, собирая стулья и столы, а как бы складывался на месте и без сознания падал вперёд, на своё искровавленное лицо. Неуязвимый и вёрткий в рукопашной, он и в снабжении и обеспечении роты дополнительным провиантом, боезапасом, а также разными бытовыми мелочами был незаменим. Бойцы в шутку интересовались: а не было ли, мол, у тебя в роду, окромя драчунов, кого и по купеческой линии? На что Володька добродушно отвечал: а как же, дескать, без них, без купцов-то в Сибири!
Дед, мол, был известным смолоду на реке Лене фартовым золотопромышленником, не только прииски имел, а и баржи, лес сплавлял, пушниной баловался. Да втюрился, бедолага, в дочку иркутского губернатора. Фифа была, говорят, еще та, вся воздушная, с манерами, изъяснялась только по-французски. Дед Артемий, батя сказывал, и язык иноземный через пень-колоду выучил, чтобы, значит, про любовь свою ей без толмача поведать. Однако дамочка не оценила этого шага и, посмеявшись прилюдно над тем, что какой-то сибирский валенок просит на ломаном французском её руки, вышла замуж за местного дворянина. Дед с горя, конечно, не стал топиться в Ангаре напротив губернаторского дворца, но зато потопил себя в таком загуле, о котором с придыханием от восхищения вспоминали чуть ли не до революции и в самых отдалённых уголках Иркутской губернии.
Спустил Артемий всё своё состояние быстро и легко, изрядно помогли и пронырливые приказчики, но дед зла на них не держал. Протрезвев, придя в себя, вернулся в старатели, невдолге стукнуло сорок, женился, наплодил ребятишек, однако разбогатеть больше случая не представилось, поскольку вылупившийся новый век тут же захворал неслыханными переменами, на российских просторах повеяли вихри враждебные, и вскоре брат на брата грудью пошёл. Так что, – весело заканчивал Володька, – я, как ни крути, а родом из конченых пролетариев.
– Ну, земляки, бывайте – держите оборону, а мне бежать до командира, покуль гости не нагрянули, – и Володька Ершов испарился, будто и не стоял только что рядом.
– Стёпа, примем по сто, аль как?
– Я ишо от драки не остыл. Кураж итак бьёт через край, а туманить голову чё-то не хочется. Ты прими, коль охота имеется.
– Не, я бы в компании, а одному хлебать зелье без привычки не с руки. Приберём до лучших времён. Глянь-ка, Степан, никак танки по нашу душу!
– Два праздника у нас, Прокоша, в один день. Вот и погуляем на славу!
Последние слова Степана Раскатова Прокоп Загайнов вряд ли расслышал из-за треска и грохота от разрывов снарядов. До десятка немецких танков двигалось ходко через поле в сторону окопов, выплёвывая из жерла пушек огненные молнии и объезжая тяжёлыми гусеницами разбросанные во ржи трупы эсэсовцев.
