– Поступила команда оставить позиции и отходить к Смоленску. Немцы прорвали оборону левее нас, возникла опасность окружения. Времени в обрез. Полчаса даю на то, чтобы попрощаться с погибшими товарищами и похоронить их, через час скрытно отходим. Выполнять приказ!
Крепость Горган, с возведёнными в незапамятные века тёсанными каменными неприступными стенами, перекрывала караванный путь, что змеился извилистым спуском из горной теснины с одной стороны, и уходил на плоскогорье брусчатой дорогой, начинающейся сразу за тяжёлыми дубовыми воротами и за крепостным рвом, – с другой. Миновать, как-то обойти крепость одинокому путнику, верблюжьему каравану или автомобильной колонне было нельзя – она, как серая пломба, затыкала всё свободное пространство между убелёнными снежными, схожими с колпаками дервишей, остроконечными вершинами. Вся окрестная местность хорошо простреливалась из лука, всякий самый потаённый уголок и овечья тропка были на расстоянье броска копья, а что уж здесь говорить об оружейном выстреле: всё рядышком, как мишени в учебном тире.
– Товарищи красноармейцы! На сегодняшних занятиях мы будем отрабатывать приёмы с винтовкой во время рукопашного боя в окопе. – Политрук Топоров, прохаживаясь перед строем, обвёл строгим взглядом вытянувшийся по команде «смирно» взвод. – Вопросы есть? Вопросов нет. Разбиться по парам и приступить к отработке приёмов!
Красноармейцы попрыгали с длинными винтовками-трёхлинейками, образца 1897 года, в надолбленные в стылой каменистой земле за крепостной стеной тесные окопы и принялись неуклюже орудовать этим допотопным оружием, задевая то штыком, то прикладом отвесные края и брустверы. Стоял бесснежный, с колючим, пронизывающим ветром, декабрь. Бойцы рвались на фронт, но все их рапорты оставались без ответа. Устно же им было сказано политруком: здесь тоже, мол, наиответственнейший участок, так что сидите и не рыпайтесь. Начальству, дескать, виднее.
И вот сейчас, выслушав эту абсурдную, лишённую всякого здравого смысла, вводную, Володя Антропов тоже прыгнул в окоп, где, бестолково побарахтавшись минут пять с напарником, не выдержал и недоумённо крикнул, чтоб услыхали все:
– Да как же с такой бандурой развернуться, товарищ политрук! Пока крутишься, запинаешься, сто раз ведь убьют! Нам бы оружие покороче да поновей!
– Рядовой Антропов! Отставить занятия! – Одутловатое лицо политрука Топорова мгновенно налилось кровью. – Товарищ сержант, арестовать рядового за недопустимые паникёрские настроения и враждебные, недостойные бойца Красной армии, разговоры! И немедленно препроводить на гарнизонную гауптвахту! Я давно слежу за этим ловко замаскировавшимся подкулачником. Всё его не устраивает, всем недоволен. То ему калачи с молоком подавай, то новую винтовку. Моё терпение сегодня лопнуло. Чтобы впредь другим было неповадно, этого разгильдяя и двурушника мы, в соответствии с суровым законом военного времени, предадим суду трибунала! – Багровый от возмущения политрук притопнул в негодовании яловым сапогом о стылый грунт, смерил долгим злым взглядом понуро стоящего перед ним в шинели и уже без ремня здоровенного Антропова и холодно бросил сержанту: – Увести арестованного!
Неделю протомился в холодном, каменном мешке гауптвахты рядовой Антропов. О чём только не передумал он, глядя в узкое, как амбразура, зарешёченное оконце на облетевшую апельсиновую рощу, что росла прямо за квадратным плацем. Ждал худшего. На то были основания. Заступавшие в караул земляки, выводя арестованного раз в сутки на прогулку, сообщали шепотом, что в гарнизоне ждут очередного прохождения каравана союзников с оружием, медикаментами и провиантом, охрана будет наша, советская. Вот ей-то якобы и передадут Антропова для доставки его на родину, в Советский Союз. А там трибунал, и его решение наверняка будет суровым: штабные писари проболтались о длиннющей петиции, накорябанной политруком на «врага народа» Антропова. В ней, конечно, ни слова правды, но всё представлено так, что будто бы бдительный политрук коммунист Топоров успешно вскрыл и разоблачил деятельность одного глубоко законспирированного фашистского прихвостня.
