Воробьи, слетевшись на отопревшую, размякшую от тепла старую ольху, чирикали яростно и самозабвенно, но это вовсе не мешало синичкам, что через вытаявшую дорогу расселись на продольные, отблескивающие ветки берёзы, громко и заразительно посвистывать и тенькать. Вот птицы, не сговариваясь, спорхнули с деревьев и принялись купаться в мелких, на обочине, лужах. Причём у воробьёв своя купальня, у синиц – своя. Накупавшись, они опять вернулись на деревья и какое-то время молча чистили клювами крылышки, распушая и отводя их в сторону. Приведя себя в порядок, птички продолжили свой мартовский лесной концерт. Прокоп добродушно улыбнулся и повернулся к тоже наблюдавшему за птицами Владимиру. Они сидели на скамейке, пристроенной меж двумя липами, рядом с их землянкой. Вечерело. Разведчики недавно лишь проснулись и теперь вот вышли подышать свежим воздухом. Под утро все семеро вернулись из фашистского тыла. «Языка», немецкого штабиста, они взяли быстро и аккуратно. Однако уже с ним напоролись на окраине деревни на румынский патруль из пяти солдат с огромным, как горилла, офицером. Пока разведчики управлялись с солдатами, офицер этот сгрёб Прокопа и швырнул на подмёрзшую, в тонком ледке, дорогу. Он уже занёс руку с пистолетом над поверженным Загайновым, чтобы рукояткой размозжить ему голову, но подоспевший Владимир выбил оружие из рук румына. Тот, рассвирепев, так врезал Антропову, что сержант, пролетев метра три по воздуху, больно стукнулся о стылый сугроб на обочине. Второй удар по челюсти получил едва оклемавшийся Загайнов и снова рухнул наземь. Выглянувшая из-за тучи луна осветила тусклым светом искажённое злобой и самодовольно ухмыляющееся квадратное лицо румынского офицера. Он стоял в стойке и ждал приближения поднявшегося с обочины и потряхивающего головой, чтобы прийти в себя, Антропова. Владимир опустил правую руку за голенище, нащупал рукоятку финки и осторожно, по-кошачьи, стал подкрадываться к исполину. Луна снова ушла в тучи. В этот миг Владимир прыгнул на румына. Тот всего лишь на долю секунды замешкался с ударом. Этого хватило Антропову, чтобы поднырнуть под тяжёлую руку противника и нанести тому короткий, смертельный удар финкой прямо в сердце. Гигант сделал два слепых шага вперёд и рухнул на живот. Подбежали остальные разведчики, они помогли подняться Загайнову, в то время как Антропов перевернул остывающего офицера, чтобы вытащить финку и забрать документы убитого врага. Бегом, в тычки подталкивая «языка», они покинули населённый пункт и углубились в лес. Через три часа ночного марша разведчики были на нейтральной полосе, в условленной заранее точке перехода линии фронта.
– Я, Володя, в начале войны тоже был тяжело ранен под Смоленском, – Прокоп проводил взглядом улетающих в лесную чащу синичек. – Нас призвали вместе с моим старым закадычным другом Степаном Раскатовым, он, кстати, как и мы, был родом с Рудного Алтая. Немец тогда пёр нахально, не то, что теперь, в 43-м, когда мы ему рога-то пообломали. А тогда у нас и оружие было одно на троих-четверых, потом опять же растерянность, даже какая-то оторопь. Трубили – будем, дескать, бить врага на его территории, да ишо малой кровью. А вышло, что едва в своей не захлебнулись. Так вот, в тот раз, когда осколок пробил мою грудь навылет, Степан, можно сказать, спас меня от верной смерти. Перевязал и успел отправить в тыл. Два месяца провалялся я по госпиталям. Осколок не задел ничего серьезного, всё заросло, как на собаке. Писал, искал нашу часть, ни ответа, ни привета. Тогда я известил жену, узнай, мол, у Насти, где муж её, Степан, воюет. Тока я отправил письмо, мне, упреждая, буквально через день приходит весточка от Ориши, она сообщает, пал, мол, Стёпа смертью храбрых под Ржевом. Упокой, Господи, душу его светлую.
– Прокоп, расскажи о моём отце. Какой он был? Я помню, он нам сладости приносил, деревянных солдатиков, похожих на настоящих, из палочек выстругивал. И никогда на маму не кричал и не бил её, как это делали по праздникам, когда напьются, многие шахтёры из соседних бараков.
