Анна спала. В том, как она уснула на полуслове, было нечто детское. Но Филип знал, что она вовсе не дитя, а настоящая дочь Евы с горячей кровью. В те дни, когда она металась в бреду между жизнью и смертью, он понял, как бесконечно дорога ему эта девушка, и молил небеса спасти ее. Она твердила его имя в забытьи словно заклинание, как нечто могущественное, что только одно и могло спасти ее, и сердце рыцаря разрывалось от нежности и отчаяния. Прежде ему казалось, что он может оградить ее от всего света, теперь же Майсгрейв проклинал свое бессилие… Да, он любил ее, но между ними всегда непреодолимой стеной стоял долг, и это заставляло его удерживать себя, быть с нею холодным и сторониться ее. Он знал, что это необходимо, и не желал ей зла, понимая, что, поддайся он слабости, и доброе имя Анны может быть погублено. Она принадлежит к слишком высокому роду, и, когда ей придется занять подобающее положение, слишком много глаз не отрываясь будут следить за ней… Нет, он вовсе не хотел сделать ее несчастной и поэтому даже испытал известное удовлетворение, когда заметил, что после той неукротимой вспышки страсти на корабле Анна начала избегать его. Он видел, что ее терзает уязвленная гордость, но было бы еще хуже, если бы между ними что-то произошло и, очнувшись, девушка возненавидела бы его. Нет, им следует оставаться чужими, так будет во всех отношениях лучше… Лучше? Дыхание девушки касалось его волос. Он чувствовал тепло ее тела, и кровь шумела у него в голове.
«Честь и долг прежде всего! Если я хочу Анне добра, то должен держаться подальше. Я знаю это. Вокруг довольно женщин, чтобы забыться. Анна же… Анна еще дитя, длинноногое дерзкое дитя с мальчишескими повадками… и страстным взором. О, в этих изумрудных очах поистине адское пламя. Удивительная девушка! Не будь она дочерью Уорвика, я бы решил, что всему виною колдовские чары, ибо чем, если не колдовством, можно объяснить то, что я не могу отвести взгляда от ее лица, способен думать лишь о ней, а ее стриженая головка и веснушки снятся мне из ночи в ночь и даже во сне я упиваюсь поцелуем, соединившим нас во время бури».
Анна что-то пробормотала во сне. Филип снова оглянулся.
«Лучше бы она не делала этого, клянусь мессой!»
Он осторожно коснулся сомкнутых на его груди рук девушки. Ему хотелось сжать их, причинить боль и в то же время покрыть поцелуями. Сердце билось тяжелыми редкими ударами, а по жилам словно струился расплавленный свинец.
«Святые угодники! Что со мною?!»
Он яростно пришпорил коня. Кумир обиженно заржал и рванулся в сторону. Анна спросонок изо всех сил обхватила грудь рыцаря.
– Я, кажется, спала?..
Филип не отвечал, посылая вперед Кумира. Ему хотелось бежать от нее, от себя, от всего на свете. Конь летел, словно за ними гнался сам сатана.
Анна едва перевела дух, когда он наконец натянул поводья и конь перешел на шаг, тяжело вздымая потемневшие от пота бока.
– Что случилось? – спросила Анна.
Майсгрейв молчал. Скачка отрезвила его. К тому же пустынные пески ланд, где лишь пофыркивание Кумира да стрекотание цикад нарушали тишину, остались позади. В тех местах словно сам Люцифер нашептывал ему отбросить прочь здравый смысл и воспользоваться минутой.
Анна выпрямилась, изумленно глядя по сторонам. Она заснула среди бесплодных песков под мерное покачивание седла и стрекотание цикад. Теперь же перед нею расстилалась совсем иная земля. Это был подлинный юг Франции, золотая Аквитания, земля, за которую триста лет боролись англичане и французы, будучи не в силах отказаться от столь лакомого куска. Это был край вина, солнца и поэзии, край, который прекрасная Элеонора Аквитанская отдала Англии вместе со своей любовью к Генриху Плантагенету и который лишь недавно вернулся под сень французской короны после кровопролитной войны.
Заходящее солнце заливало янтарным светом все вокруг. Привыкшая к туманному климату Альбиона, Анна никогда еще не видела столь глубокого голубого неба, никогда ее не слепило столь яркое солнце. Повсюду на холмах курчавились виноградники, цвели фруктовые деревья. Щебет птиц, заросли маслин и смоковниц вдоль дороги. Здесь и там возносились ввысь зубчатые башни замков, увитые жимолостью и розами. Поднимая пыль, по дороге брело стадо свиней. Смуглые девушки с обнаженными плечами, грациозно покачиваясь, несли на головах корзины с поклажей, сворачивая к белым домикам с островерхими крышами. Гостеприимные аквитанцы приглашали путников спешиться и отведать душистого кларета. Их певучий говор звучал по-особому – это был звучный гиеньский диалект. В воздухе витал дух вина, чеснока и мяты. У пруда дети в широкополых соломенных шляпах пасли гусей, наигрывая на свирели. Они были смуглые и темноглазые, их смех звенел в воздухе.