Едва усевшись, Феррер наклонился к заведующему и предупредил его, чтобы он сидел, запрятавшись в самую глубь кареты, и, ради самого Неба, не вздумал выглядывать; предупреждение было излишним. Самому же Ферреру, наоборот, необходимо было все время показываться, чтобы занять публику и отвлечь на себя ее внимание. И в течение всего обратного переезда, как и до этого, он держал перед менявшейся все время аудиторией речь, самую продолжительную и самую бессмысленную из всех, что когда-либо произносились. Время от времени он, однако, пересыпал ее испанскими словечками, которые, обернувшись, быстро шептал на ухо своему съежившемуся спутнику. «Разумеется, синьоры: хлеба и правосудия! В замок, в тюрьму, под мой присмотр! Спасибо, спасибо, большое спасибо! Нет-нет, не удерет! Por ablandarlos[20]. Вполне справедливо, разберем, увидим… И я желаю вам добра, синьоры. Строгое наказание! Esto lo digo рог su bien[21]. Справедливая такса, честная мета и наказание виновных. Пожалуйста, подайтесь в сторону! Да, да, я честный человек, друг народа. Он будет наказан, разумеется, он негодяй, злодей! Perdone, usted[22]. Ему плохо придется, плохо… si es culpable[23]. Да, да! Мы их подтянем, этих пекарей! Да здравствует король, да здравствуют добрые миланцы, вернейшие его подданные!.. Плохо придется ему, плохо. Animo; estámos ya casi fuera[24].
И правда, они уже миновали самое большое скопление народа и были близки к тому, чтобы совсем выбраться на простор. Тут Феррер дал некоторую передышку своим легким, увидав подмогу – тех самых испанских солдат, которые, однако, оказались в конце концов не совсем бесполезными, потому что при поддержке и под руководством кое-кого из граждан помогли отправить с миром по домам некоторое количество народа и обеспечить свободный проезд карете, когда она уже выбиралась из толпы. При приближении кареты они выстроились в шеренгу и взяли на караул великому канцлеру, который и тут раскланялся направо и налево, а офицеру, поспешившему к нему, отдавая честь, сказал, сопровождая свои слова выразительным жестом: «Beso a usted las manos»[25]. Эти слова офицер истолковал в том смысле, какой они и имели на самом деле, а именно: «Вы мне оказали большую помощь!» В ответ офицер еще раз отдал честь и пожал плечами. Был самый подходящий момент сказать: «Cedant arma togae»[26], но Ферреру было не до цитат, да впрочем, зачем бросать слова на ветер, раз офицер не понимал по-латыни.
Вернулась прежняя храбрость и к Педро, когда он проезжал между двумя шеренгами наемников, между мушкетами, столь почтительно взятыми на караул. Он совершенно оправился от недавней растерянности, вспомнил, кто он такой и кого везет, и стал без дальнейших церемоний покрикивать на толпу, теперь уже достаточно поредевшую, чтобы с ней можно было обращаться таким образом, и, понукая лошадей, гнал их по направлению к замку.
– Levántese, levántese, estámos ya fuera[27], – сказал Феррер заведующему.
Тот, услышав эти слова, успокоенный тем, что крики прекратились и карета ехала полным ходом, разогнулся, расправил онемевшие члены, поднялся и, несколько придя в себя, стал рассыпаться в благодарностях своему спасителю. А канцлер, выразив заведующему свое соболезнование по поводу угрожавшей ему опасности и радость по поводу избавления от нее, воскликнул, хлопнув себя рукой по плешивой голове:
– Qué dirà de esto su excelencia?[28] Он и без того уже в скверном настроении из-за этого проклятого Казале, которое никак не хочет сдаваться. Qué dirà el conde duque[29], который дрожит от страха, лишь только листочек на дереве зашелестит сильнее обычного? Que dira el rey nuestro señor[30], который ведь обязательно хоть что-нибудь да узнает об этом столпотворении. Да и конец ли это? Dios lo sabe…[31]
– Ох! Что касается меня, то я больше не хочу вмешиваться в это дело, – говорил заведующий, – я умываю руки, сдаю вам, ваше превосходительство, свою должность и ухожу жить в пещеру, куда-нибудь в горы, буду жить отшельником, подальше от этих скотов.
– Usted[32] сделает то, что потребует от вас el servicio de su magestad[33], – с достоинством ответил великий канцлер.
– Его величество не пожелает моей смерти, – возразил заведующий. – В пещеру, подальше бы от них!
Что сталось потом с этим его намерением, об этом наш автор умалчивает. Проводив беднягу до замка, он больше о нем не упоминает.
Толпа, оставшаяся позади, стала редеть, растекаясь направо и налево по разным улицам. Кто шел домой, заняться наконец и своими делами; кто уходил за город, чтобы немножко подышать на просторе после стольких часов, проведенных в давке; кто искал приятелей поболтать о громких событиях этого дня.
