– Бедный молодой человек! Насколько я мог понять из вашей речи, вас там, должно быть, тяжко обидели.
– Эх, милый человек! Мне ведь пришлось говорить обиняками, чтобы не проболтаться при всем честном народе про свои дела; ну, будет… Когда-нибудь все узнается… Да вот никак и вывеска остерии; право, мне что-то неохота идти дальше.
– Да нет же, пойдемте, куда я сказал, тут недалеко, – возразил провожатый, – а здесь вам будет недостаточно хорошо.
– Ничего, – отвечал юноша, – я ведь не барчук, привыкший к роскоши, мне бы только перекусить как следует да соломенный тюфяк, вот и все. Только бы найти поскорее и то и другое. Ну, всего! – И он толкнул покосившуюся дверку, над которой висела вывеска с изображением полной луны.
– Хорошо, войдемте сюда, раз вам так угодно, – сказал незнакомец и последовал за ним.
– Зачем же вам еще беспокоиться, – отвечал Ренцо. – А впрочем, – прибавил он, – выпейте со мной стаканчик вина, мне будет очень приятно.
– Охотно принимаю ваше приглашение, – ответил тот и, как человек более знакомый со здешними порядками, прошел впереди Ренцо через небольшой дворик к входу, ведущему в кухню, поднял щеколду и, отворив дверь, вошел туда со своим спутником.
Два ручных фонаря, подвешенных к жердочкам, которые были привязаны к потолочной балке, тускло освещали помещение. Множество всякого люда, занятого кто чем, сидело на скамьях по обе стороны длинного узкого стола, почти целиком занимавшего половину комнаты; кое-где стол был покрыт скатертью и уставлен блюдами, кое-где на нем шла игра: сдавали и открывали карты, бросали и собирали игральные кости – и повсюду виднелись винные бутылки и стаканы. Мелькали ходившие по рукам берлинги, реалы и парпальолы, которые, умей они говорить, рассказали бы примерно следующее: «Сегодня поутру лежали мы в чашке у одного пекаря или в кармане какого-нибудь свидетеля беспорядков, который, увлекшись желанием посмотреть, как идут общественные дела, перестал следить за своими личными делишками».
Шум стоял невероятный. Молодой парень, совсем запарившись, носился взад и вперед, обслуживая игроков и тех, кто закусывал. Хозяин, сидя на небольшой скамеечке под колпаком очага, казалось, был занят какими-то фигурами, которые он выводил щипцами в золе и тут же уничтожал; на самом же деле он внимательно следил за всем, что происходило вокруг. При стуке щеколды он поднялся и пошел навстречу вновь прибывшим. Увидя провожатого, он сказал себе: «Проклятый! И чего ты вечно путаешься между ног, когда меньше всего тебя хочется видеть!» Быстро окинув взглядом Ренцо, он пробормотал: «Тебя я не знаю, но, коли ты пришел с таким охотником, стало быть, ты либо собака, либо заяц; с двух слов все станет ясным». Однако все эти соображения никак не отразились на лице хозяина: оно оставалось неподвижным, словно портрет, – довольно полное и лоснящееся, с густой рыжеватой бородкой и небольшими зоркими глазами.
– Что угодно синьорам? – громко сказал он.
– Прежде всего бутылку доброго вина, – сказал Ренцо, – а потом чего-нибудь закусить.
С этими словами он плюхнулся на скамейку с самого края стола и громко крякнул, словно говоря: «Хорошо посидеть, когда так долго пришлось быть на ногах и все в хлопотах». Но вдруг Ренцо вспомнилась скамья и стол, за которыми он в последний раз сидел с Лючией и Аньезе, – и он тяжко вздохнул. Тряхнув головой, словно стараясь отогнать эти печальные мысли, он увидел хозяина, несшего вино. Провожатый уселся напротив Ренцо, который тут же налил ему вина, говоря:
– Промочите глотку.
Наполнив свой стакан, Ренцо выпил его залпом.
– А что вы дадите мне поесть? – обратился он к хозяину.
– Есть у меня тушеное мясо – угодно вам? – отвечал тот.
– Отлично, давайте сюда тушеное мясо.
– Сию минуту, – сказал хозяин и, подозвав слугу, распорядился: – Накройте для этого гостя, – а сам направился к очагу. – Только вот что, – добавил он, обращаясь к Ренцо, – хлеба у меня нынешний день нет.
– Ну, – громко рассмеялся Ренцо, – о хлебе позаботилось само Провидение.
И, вынув третий, последний из хлебов, подобранных им у подножия креста Сан-Диониджи, он поднял его кверху со словами:
– Вот Божий хлеб!
Многие повернулись, услыхав это восклицание, а один, увидя высоко поднятый трофей, крикнул: «Да здравствует дешевый хлеб!»
– Дешевый, – сказал Ренцо, – gratis et amore[34].
– Тем лучше!
– Но мне не хочется, чтобы синьоры подумали обо мне плохо, – тут же прибавил Ренцо. – Не то чтобы я его, как говорится, стянул. Он валялся на земле, и, попадись мне его хозяин, я готов заплатить.
– Молодец, молодец! – еще сильнее загоготали вокруг: никому и в голову не приходило принять эти слова всерьез.
