Тут он на мгновение остановился, чтобы получше рассмотреть ворота, через которые ему предстояло пройти, и, издали увидав там многочисленный караул, он, при несколько разгоряченном воображении (приходится посочувствовать ему – у него были на то основания), испытал нечто вроде нежелания пройти через эти ворота. Ведь вот совсем под рукой надежное убежище, где с письмом от падре Кристофоро его хорошо примут. Искушение войти туда было очень сильным. Но Ренцо тут же опомнился и подумал: «Нет, лучше быть вольной пташкой в лесу, пока хватит сил. Кто меня знает? Ведь не станут же полицейские разрываться на части, чтобы караулить меня у всех городских ворот?» Он обернулся посмотреть, не идут ли они с той стороны, но там не оказалось никого, кто бы обратил на него внимание. Он двинулся дальше, с трудом сдерживая свои ретивые ноги, которые так рвались бежать, в то время как нужно было идти шагом. С беззаботным видом, слегка насвистывая, Ренцо не спеша подошел к городским воротам.
В самом проходе стояла кучка таможенных надсмотрщиков и присланные для подкрепления испанские солдаты. Но все внимание их было обращено в сторону дороги, дабы преградить доступ в город тем, кто при первом же известии о мятеже слетается со всех сторон, как вороны на поле, где только что стихла битва. Поэтому Ренцо, опустив глаза и двигаясь походкой не то путника, не то человека, гуляющего для своего удовольствия, как ни в чем не бывало вышел за ворота, не обратив на себя внимания. Но сердце у него замирало от страха. Заметив уходившую вправо тропинку, он направился по ней, держась в стороне от большой дороги, и шел так довольно долго, прежде чем решился хотя оглянуться назад.
И вот он все шел и шел – мимо сёл и деревень, стремясь вперед, даже не спрашивая их названий. Он был уверен, что удаляется от Милана, и надеялся, что идет по направлению к Бергамо: пока ему только этого и надо было. Время от времени он оглядывался назад, иногда принимался рассматривать и растирать запястья своих рук: они все еще побаливали и сохраняли красноватые полоски – следы веревки. Мысли его, как легко понять, представляли собой пестрое сплетение раскаяния, беспокойства, бешенства и нежности. Нелегко было разобраться во всем, что было сказано и сделано накануне вечером, раскрыть сокровенную сторону грустной его истории, а пуще всего то, как они могли узнать его имя. Подозрения, естественно, падали на шпажного мастера: Ренцо хорошо помнил, как он назвал ему свое имя. И, припоминая теперь, каким образом тот заставил его проговориться, припоминая всю его повадку, все его ухищрения, с помощью которых он упорно старался что-нибудь выведать, Ренцо от подозрений переходил почти к полной уверенности. Однако он смутно припоминал, что ведь болтать-то он продолжал и после ухода шпажного мастера; а с кем он болтал – кто ж его знает; и о чем, как он ни старался вспомнить, это ему не удавалось. Память подсказывала ему лишь одно, а именно то, что она все это время была в отлучке. В этих своих поисках бедняга совершенно запутался. Он похож был на человека, подписавшего множество чистых бланков и доверившего их лицу, которое считал воплощением благородства. Когда же лицо это оказалось величайшим мошенником, человек этот захотел узнать положение своих дел. Но что тут узнаешь? Во всем сплошной хаос! Не менее мучительна была и другая мысль – о том, что его ожидало. Он пытался нарисовать себе будущее в самых радужных красках, между тем как все реальные перспективы были весьма плачевны.
Но очень скоро его охватило еще более мучительное беспокойство: нужно было найти дорогу. Пройдя некоторое расстояние, так сказать, наугад, он увидел, что одному ему с этим не справиться. Однако юноше очень не хотелось произносить само слово «Бергамо», словно в нем было что-то подозрительное, неприличное. Меж тем обойтись без этого было никак нельзя. А потому он решил, как он сделал это в Милане, обратиться к первому же прохожему, чья физиономия ему приглянется. Так он и поступил.
– Да вы отбились от большой дороги, – отвечал тот и, немного подумав, объяснил ему, как пройти, чтобы снова попасть на большую дорогу.
