– Солдаты были заняты охраной дома заведующего продовольствием. Нельзя же и на клиросе петь, и крест носить. Я ведь вам говорю, что все произошло в один миг: хватай кто может. Растащили все, что могло хоть когда-нибудь пригодиться. А потом опять было хотели приняться за прекрасную вчерашнюю выдумку: снести все оставшееся на площадь и устроить там костер. Разбойники уже взялись было вытаскивать добро, как вдруг один из них – самый отчаянный – сделал веселенькое предложение… А ну, как вы думаете, какое?
– Какое?
– Собрать в лавке все в одну кучу и поджечь ее, а заодно с ней и дом. Сказано – сделано…
– Так-таки и подожгли?
– Погодите. Одного доброго человека из соседей вдруг осенило: он побежал наверх, в жилые комнаты, разыскал распятие, прикрепил его к оконному своду, взял у изголовья кровати две освященные свечи, зажег их и поставил на подоконнике по обе стороны распятия. Народ стал глядеть наверх. В Милане, надо вам сказать, жив еще страх Божий – все и образумились. То есть я хочу сказать – большинство. Были, конечно, и такие дьяволы, которые грабежа ради готовы были поджечь хоть и сам рай. Однако, увидев, что народ не на их стороне, они предпочли бросить свою затею и приутихнуть. Теперь угадайте, что же вдруг произошло? Все соборное духовенство, в хоральных одеяниях, подъяв крест, двинулось торжественной процессией. И архипастырь, монсеньор Мадзента, стал проповедовать в одном месте, соборный исповедник, монсеньор Сетала, – в другом, а за ними и остальные: «Честно́й народ! Да что же вы хотите содеять? Да это ли пример, подаваемый вами детям вашим? Да ступайте вы себе домой! Да разве вы не знаете, что хлеб подешевел, стал дешевле прежнего? Да подите посмотрите – ведь объявление на всех углах».
– И верно?
– Черт возьми! Да что же вы думаете – соборное духовенство вышло в торжественном облачении так себе, чтобы сказки рассказывать?
– А народ что?
– Мало-помалу стали расходиться. Бросились к углам. Кто умел читать – действительно увидел мету. Вы только подумайте: хлеб восемь унций за сольдо!
– Ну и лафа!
– Что и говорить! Хорош виноградник, только б устоял. Знаете, сколько они растаскали муки за вчерашний день и за нынешнее утро? Все герцогство можно бы прокормить в течение двух месяцев.
– Ну а для остальной страны, помимо Милана, никакого хорошего закона не издали?
– То, что сделано для Милана, сделано целиком за счет города. Не могу вам сказать, что будет для вас, – на то Божья воля. Пока что волнения прекратились. Я еще не все вам рассказал. Сейчас будет самое интересное.
– Ну, что же еще?
– А вот что: не то вчера вечером, не то нынче утром изрядное количество их сцапали, и тут же стало известно, что главарей повесят. Как только распространился этот слух, люди прямехонько отправились по домам, чтобы не попасть в их число. Милан, когда я уезжал, был похож на монашескую обитель.
– А что, их и в самом деле повесят?
– А то как же! И без задержки, – ответил купец.
– А народ-то, что же он станет делать? – спросил тот же самый, что задал вопрос.
– Народ? Пойдет смотреть, – сказал купец. – Им так хотелось видеть, как крещеный человек помирает на народе, что они, мерзавцы, собирались прикончить синьора заведующего продовольствием. Вместо него им теперь преподнесут нескольких голоштанников с выполнением всех законных формальностей, в сопровождении капуцинов и братьев доброй смерти, – и по заслугам. Это мера, видите ли, предупредительная и совершенно необходимая. А то ведь они уже усвоили себе скверную привычку входить в лавки и запасаться, не прибегая к кошельку. Если б их не остановить, они вслед за хлебом добрались бы до вина, а там и пошло… Сами посудите, захотели бы они добровольно бросить такую удобную привычку? Скажу вам откровенно: для порядочного человека, который держит лавку, это не очень-то веселая мысль.
– Разумеется, – сказал один из слушателей.
– Разумеется, – в один голос подхватили остальные.
– И все это, – продолжал купец, вытирая бороду салфеткой, – все это было задумано давно. Лига такая была, вы знаете это?
– Лига была?
– Да, была лига. Всё – коварные замыслы наваррцев, этого французского кардинала, – вы знаете, о ком я говорю: у него еще имя такое полутурецкое. Он каждый день все замышляет что-нибудь новое, только бы причинить какой-нибудь урон испанской короне. Но больше всего ему хочется сделать какую-нибудь каверзу Милану – потому он отлично видит, мошенник, что главная-то сила короля именно здесь.
– Еще бы!
– Хотите доказательства? Больше всего шумели именно чужеземцы. По городу разгуливали личности, которых никто никогда в Милане не видел. Ах, кстати, я забыл рассказать вам про один достоверный случай, который мне передавали. Полиция изловила в какой-то остерии парня.
Ренцо, который не пропустил мимо ушей ни одного слова из рассказа купца, при этом весь похолодел и даже привскочил, забыв, что ему необходимо сдерживаться. Впрочем, никто этого не заметил, и рассказчик, не прерывая нити своего повествования, продолжал:
