«Там ли она? – тут же подумал он и продолжал про себя: – Сколько мне с ней возни! Поскорее бы от нее отделаться». И он собрался было позвать одного из своих подручных, чтобы выслать его навстречу карете и приказать Ниббио, повернув назад, отвезти Лючию во дворец дона Родриго. Но какой-то внутренний голос повелительно заставил его отказаться от этого намерения. Все же нужно было отдать какое-то приказание: невыносимо было стоять и покорно ждать эту карету, которая приближалась черепашьим шагом, словно предательство или – почем знать – словно возмездие. И он приказал позвать старуху-служанку.
Женщина эта родилась в самом замке, где отец ее когда-то давно служил сторожем, и всю жизнь провела тут же. То, что пришлось ей видеть и слышать с самых пеленок, внушило ей величественное и грозное представление о могуществе своих хозяев, и она считала самым главным правило, усвоенное ею из всяких наставлений и примеров, которое требовало слепого повиновения господам во всяком деле, ибо они могли причинить великое зло и великое благо. Идея покорности, в зародыше живущая в сердцах всех людей, развивалась в ее сердце вместе с чувством уважения, страха, рабской преданности; она срослась с этими чувствами и приноровилась к ним.
Когда Безыменный, став властелином, начал так страшно пользоваться своей силой, она сначала испытала некоторое чувство отвращения, но вместе с тем и еще более глубокой покорности. Со временем она привыкла к тому, что ей приходилось видеть и слышать ежедневно: могучая и необузданная воля столь большого синьора была для нее чем-то вроде неотвратимого рока. Став взрослой девушкой, она вышла замуж за одного из домашних слуг, который вскоре после этого принял участие в опасной вылазке и сложил свои кости на большой дороге, оставив ее вдовой. Синьор не замедлил отомстить за своего слугу, и эта месть принесла ей кровожадное утешение, а вместе с тем и усилила в ней горделивое сознание того, что она находится под таким высоким покровительством.
С тех пор она очень редко выходила за пределы замка, и мало-помалу у нее не осталось других представлений о жизни людей, кроме тех, какие она получила здесь. У нее не было никакой определенной работы, но постоянно то один, то другой из разбойничьей шайки синьора давал ей какое-нибудь поручение, и это изводило ее. То ей приходилось латать лохмотья, то наспех готовить еду для возвращающихся из какого-нибудь похождения, то ходить за ранеными. К тому же все приказания, попреки и выражения благодарности всегда сопровождались глумлением и ругательствами. Обычно ее звали просто «старухой». А эпитеты, которые каждый неизменно присоединял к этой кличке, менялись всякий раз в зависимости от обстоятельств и настроения говорившего. Она же, привыкшая к праздности и доведенная до белого каления – два главные ее порока, – иной раз отвечала на эти любезности словечками, в которых сам Сатана признал бы себя гораздо скорее, чем в словах тех, кто глумился над ней.
– Видишь вон там карету? – сказал ей синьор.
– Вижу, – отвечала старуха, поднимая свой заостренный подбородок и тараща глубоко запавшие глаза, которые, казалось, готовы были выскочить у нее из орбит.
– Вели сейчас же снарядить носилки, садись в них и прикажи спуститься к «Страшной ночи». Да смотри, живо, чтобы тебе добраться туда раньше кареты: ишь, вон каким черепашьим шагом она подвигается. В карете этой находится… то есть должна находиться… одна девушка. Если она там, так скажи Ниббио от моего имени, чтобы он пересадил ее в носилки, а сам немедленно явился ко мне. Сама же садись вместе с этой… этой девушкой и, когда подниметесь сюда, отведи ее в свою комнату. Если она спросит, куда ты ее ведешь, чей это замок, – смотри не…
– Что вы! – прервала его старуха.
– Но, – продолжал Безыменный, – ты ее приободри.
– Что же мне ей сказать?
– Как это – «что сказать»? Я же тебе говорю – приободри. Как же это ты дожила до таких лет, а не знаешь, как успокоить человека, когда это нужно? Разве никогда сердце у тебя не замирало от тревоги? Разве ты никогда не чувствовала страха? Неужели ты не знаешь слов, которыми можно утешить в такие минуты? Вот такие слова ты ей и скажи – придумай их, наконец, черт возьми! Ступай!
После ее ухода он немного постоял у окна, устремив взгляд на карету, которая казалась теперь уже гораздо больше; затем поднял взор к солнцу, спрятавшемуся в эту минуту за горами, потом посмотрел выше, на облака, рассеянные по небу, которые на мгновение из темных сделались почти огненными. И отошел. Потом затворил окно и стал ходить взад и вперед по комнате шагами торопливого путника.
