– Постарайтесь проскользнуть незаметно. А если не удастся, скажите ей, что идете, мол, в такую-то церковь, куда вы обещали пойти помолиться.
Новое затруднение для бедняжки – придется лгать! Но синьора опять так огорчилась, когда Лючия стала возражать, принялась так горячо убеждать ее, что, мол, нельзя ставить вздорную щепетильность выше признательности, – что девушка, скорее смущенная, чем убежденная, а главное – взволнованная больше, чем когда-либо, сказала:
– Хорошо, я пойду, да поможет мне Бог.
И двинулась в путь.
Когда Гертруда, пристальным и мрачным взглядом следившая за ней из-за решетки, увидела ее уже на пороге, она, словно охваченная непреодолимым чувством, окликнула ее:
– Послушайте, Лючия!
Та оглянулась и подошла к решетке. Но в преступном сознании Гертруды уже снова одержала верх другая мысль – мысль, постоянно царившая над остальными. Сделав вид, что не вполне довольна теми указаниями, которые дала, она снова стала объяснять Лючии дорогу, которой ей следовало держаться, и отпустила ее со словами: «Сделайте все, как я вам сказала, и возвращайтесь поскорее». Лючия ушла.
Незамеченной миновала она монастырские ворота и вышла на улицу, опустив глаза, держась поближе к стене. Полученные указания и собственная память помогли ей найти городские ворота. Она прошла через них и в задумчивости, охваченная страхом, направилась по большой дороге и в несколько минут добралась до той, что вела к монастырю. Она сразу узнала ее.
Дорога эта – она и по сей день такая же, – подобно речному руслу, проходит между двумя высокими откосами, поросшими кустарником, образующим над ней нечто вроде свода. Вступив на эту совершенно безлюдную дорогу, Лючия почувствовала все возрастающий страх и прибавила шагу, но скоро немножко приободрилась, увидя остановившуюся дорожную карету и около нее, перед распахнутой дверцей, двух проезжих, которые оглядывались по сторонам, словно сомневаясь, в какую сторону им ехать. Продолжая путь, она услышала, как один из них сказал: «А вот идет славная девушка, она нам покажет дорогу». Действительно, когда она поравнялась с каретой, тот, что говорил, с любезностью, явно не соответствовавшей его наружности, обратился к ней и сказал:
– Скажите, девушка, не укажете ли вы нам дорогу на Монцу?
– Так вы же едете как раз в обратную сторону, – отвечала бедняжка, – Монца вот там… – И она повернулась, чтобы показать пальцем.
В этот момент другой (это был Ниббио) неожиданно схватил ее за талию и поднял с земли. Лючия в ужасе повернула голову и пронзительно закричала. Разбойник силком втиснул ее в карету. Там ее принял браво, сидевший на передней скамейке, и, в то время как она вырывалась и кричала, он посадил ее прямо перед собой, а третий старался заглушить ее крики, зажимая ей рот платком. Тем временем и Ниббио проворно вскочил в карету, дверца захлопнулась, и карета понеслась. А человек, который в самом начале обратился к Лючии с коварным вопросом, остался на дороге, озираясь по сторонам, не прибежит ли кто на вопли Лючии. Однако никого не было. Тогда он вскочил на высокий откос дороги, цепляясь за кусты, и исчез. То был один из подручных Эджидио. Это он стоял с притворным равнодушием в дверях дома своего хозяина, чтобы проследить, когда Лючия выйдет из монастыря, и хорошенько рассмотреть ее, дабы узнать потом; затем он кратчайшим путем побежал к условленному месту, чтобы дожидаться ее там.
Кто сумеет описать ужас, тоску Лючии, выразить то, что происходило в ее душе? Она широко открывала испуганные глаза, тревожно озираясь, чтобы выяснить свое страшное положение, и тут же закрывала их от омерзения и ужаса перед этими рожами. Девушка вырывалась, но ее крепко держали со всех сторон. Она выбивалась из сил, не раз отталкивая всех и порываясь броситься к дверце, но пара мускулистых рук держала ее, словно пригвожденную, в самой глубине кареты, а еще две пары здоровенных лап пригибали ее. Всякий раз как она открывала рот, чтобы испустить крик, ей затыкали его платком. Тем временем три дьявольские пасти, изо всех сил стараясь говорить человеческими голосами, без конца повторяли: «Успокойтесь, успокойтесь, нечего бояться, мы вас не обидим!» После нескольких минут мучительной борьбы она, казалось, унялась: руки ее ослабели, голова откинулась назад, она с усилием подняла веки, неподвижно уставившись в одну точку. И ей почудилось, что страшные рожи, торчавшие перед нею, колеблясь, сливаются в какое-то чудовищное пятно. Краски сбежали с ее лица, оно покрылось холодным потом. Лючия помертвела и лишилась чувств.
– Ну не бойтесь же! – говорил Ниббио.
– Не бойтесь! – вторили оба других негодяя.
Но полная потеря чувств избавляла ее в это мгновение от возможности услышать слова утешения, расточаемые этими ужасными голосами.
– Черт возьми, да она никак умерла?! – сказал один из них. – А что, если и в самом деле умерла?
– Ну да, умерла! – сказал другой. – Просто обморок, с женщинами это бывает. Я хорошо знаю, что когда, бывало, случалось отправлять на тот свет, все равно кого – мужчину или женщину, тут еще кое-что требовалось.
