– Ну хватит, – сказал Ниббио, – делайте что полагается и не суйтесь не в свое дело. Выньте-ка из-под козел мушкеты и держите их наготове, а то в лесу, в который мы теперь въезжаем, постоянно прячутся негодяи. Да не держите вы их на виду, черт вас возьми! Спрячьте их за спину – разве вы не видите, что она у нас, словно мокрый цыпленок, обмирает от всяких пустяков? Увидит оружие, – чего доброго, в самом деле окочурится. Когда она опомнится, смотрите не пугайте ее. Не трогайте, пока я не подам знака. Чтобы держать ее, хватит меня одного. И молчите – говорить буду я.
Меж тем карета, мчавшаяся во весь дух, въехала в лес.
Спустя некоторое время бедная Лючия стала приходить в себя, словно после глубокого и тяжелого сна, и открыла глаза. С большим трудом ей удалось различить все то страшное, что окружало ее, и собраться с мыслями. Однако в конце концов она снова поняла весь ужас своего положения. Первым движением ее было – собрать слабые силы, вернувшиеся к ней, еще раз ринуться к дверце и выпрыгнуть из кареты. Но ее удержали, и она успела лишь на мгновение увидеть дикую и безлюдную местность, по которой ее провозили. Она снова пронзительно вскрикнула, но Ниббио, поднимая свою ручищу с платком, сказал ей, насколько мог мягче:
– Потише, потише. Так будет лучше и вам самим. Мы не собираемся обижать вас, но, если вы не замолчите, придется заставить вас.
– Пустите меня! Кто вы такие? Куда вы меня везете? Зачем вы схватили меня? Пустите, пустите меня!
– Я же говорю вам – не бойтесь. Вы же не ребенок и должны понять, что мы не собираемся обижать вас. Разве вы не видите, что мы сто раз могли бы убить вас, будь у нас дурные намерения? Значит, ведите себя потише.
– Нет, нет, пустите меня идти своей дорогой. Я не знаю вас.
– Зато мы вас знаем.
– Пресвятая Дева! Откуда же вы меня знаете? Пустите меня ради Бога. Кто вы такие? Зачем схватили меня?
– Затем, что нам так приказано.
– Кто? Кто мог вам приказать?
– Спокойно! – сказал Ниббио со строгим выражением лица. – Таких вопросов нам не задают.
Лючия сделала еще одну попытку неожиданно броситься к дверце, но, увидев, что это бесполезно, снова прибегла к мольбам. Она низко опустила голову, по щекам ее текли слезы, рыдания прерывали голос, и, сложив в мольбе руки, она молила:
– Ради самого Бога, ради Пресвятой Девы, отпустите меня! В чем я виновата? Ведь я бедное существо и ничего вам не сделала. А то, что вы причинили мне, я прощаю вам от всего сердца и стану молить за вас Бога. Если есть у вас дочь, жена, мать, подумайте только, как страдали бы они на моем месте. Вспомните, ведь всем нам суждено умереть, настанет день, когда и вы захотите, чтобы Бог оказал вам свое милосердие. Отпустите же меня, оставьте меня здесь. Господь мне поможет найти дорогу.
– Не можем.
– Не можете? Господи! Но почему же? Куда вы хотите отвезти меня? Зачем…
– Не можем, и все тут. Вы не бойтесь, мы вас не обидим. Уймитесь, и никто вас не тронет.
Подавленная, измученная, в отчаянии от того, что слова ее не производили никакого впечатления, Лючия обратилась к Тому, в чьих руках сердца человеческие, Кто может смягчить даже самые окаменелые из них. Она забилась, насколько было возможно, в угол кареты, сложила на груди руки крестом и некоторое время молилась про себя, а потом вынула четки и принялась творить по ним молитву с такой горячей верой, как никогда еще в жизни. Время от времени, в надежде, что ей удалось вымолить милосердие, к которому она взывала, Лючия принималась снова упрашивать своих мучителей, однако напрасно. Потом снова теряла сознание и опять приходила в себя, для новых тревог и страданий. Но у нас не хватает духу описывать их дальше: глубокое сострадание торопит нас к концу этого путешествия, длившегося более четырех часов, а ведь нам и после него предстоит пережить много тревожных минут. Перенесемся же в замок, где поджидали несчастную. Безыменный ждал ее с беспокойством, с какой-то необычной для него душевной растерянностью. Странное дело! Человек этот, который хладнокровно распоряжался жизнью стольких людей, который во всех своих деяниях не придавал никакого значения причиняемым им страданиям, разве лишь порой испытывал при этом дикое наслаждение местью, теперь, когда ему предстояло соприкоснуться с этой незнакомой ему бедной крестьянкой, почувствовал словно дрожь, я бы сказал – почти страх. Из высокого окна своего замка он уже давно глядел туда, где начиналась долина. Вот показалась карета, медленно подвигавшаяся вперед: первоначальная бешеная скачка истощила пыл лошадей и вымотала их силы. И хотя с места, откуда он наблюдал, карета казалась не больше игрушечной тележки, он сразу узнал ее, и сердце у него забилось сильнее.
