Пойти, что ли, сказать, что я явился сюда по срочному приказанию светлейшего синьора, а не по своей воле? Тогда, пожалуй, покажется, что я хотел стать на сторону беззакония. О господи! Это я-то – на стороне беззакония! Много я получаю от этого удовольствия! Ну ладно, попробую-ка лучше рассказать обо всем, как есть, Перпетуе, а она пусть потом раззванивает повсюду. Только бы монсеньору не пришла в голову блажь огласить дело, разыграть какое-нибудь ненужное представление и меня в него впутать. Как бы там ни было, немедленно по приезде, если окажется, что он уже ушел из церкви, побегу к нему откланяться; а если он еще не отбыл, попрошу передать мои извинения, а сам – прямехонько домой. У Лючии опора надежная, я ей больше не нужен, а после такой пертурбации я тоже имею право рассчитывать на отдых. А ну как монсеньор из любопытства вдруг захочет узнать всю историю и мне придется отчитываться в этой заварухе с венчанием… Этого только недоставало! А ну как он вздумает навестить и мой приход!.. Эх, будь что будет! Не стану расстраиваться раньше времени. И без того забот полон рот. На всякий случай запрусь-ка я дома. Пока монсеньор в наших краях, дон Родриго не посмеет выкинуть какую-нибудь штуку. А потом – что потом? Ох, чувствую, несладки будут мои последние денечки».
Компания прибыла на место, когда церковная служба еще не успела отойти; проехав сквозь ту же толпу, пришедшую в не меньшее волнение, чем в первый раз, шествие разделилось. Оба всадника свернули в сторону, на небольшую площадь, в глубине которой находился дом приходского курато. Носилки двинулись дальше, к дому доброй женщины.
Дон Абондио сделал так, как задумал. Едва спешившись, он рассыпался в любезностях перед Безыменным и попросил его извиниться за него перед монсеньором – ему-де необходимо незамедлительно вернуться в свой приход по неотложным делам. Он пошел за своим конем, как он выражался, то есть попросту за палкой, которую оставил в углу приемной, и пустился в путь. Безыменный стал дожидаться возвращения кардинала из церкви.
Усадив Лючию на лучшее место у себя в кухне, добрая женщина засуетилась, чтобы приготовить ей кое-что из еды, отмахиваясь с грубоватой сердечностью от всяких благодарностей и извинений, которые Лючия то и дело старалась ей выразить.
Живо подкинув хворост под котелок, в котором плавал жирный каплун, хозяйка, дождавшись, когда бульон закипел, налила полную миску, положив туда предварительно несколько ломтиков хлеба, и поставила ее наконец перед Лючией. При виде того, как к бедняжке с каждой ложкой приливали силы, хозяйка вслух поздравляла себя с тем, что все это произошло в такой день, когда, по ее выражению, кошки не было в печке.
– Теперь все ловчатся приготовить хоть что-нибудь, – прибавила она, – кроме самых последних нищих, которым с трудом удается иметь хлеб из вики и поленту из кукурузы; нынче, однако, все норовят урвать что-нибудь у такого щедрого синьора. Мы, хвала Небу, не в таком положении: при ремесле моего мужа да при том, что дает нам земля, мы кое-как сводим концы с концами. Кушайте себе на здоровье, не стесняйтесь, вот скоро и каплун поспеет, тогда вы подкрепитесь поосновательнее!
С этими словами она снова принялась хлопотать насчет обеда и уборки стола.
Между тем Лючия, едва ощутив, что силы к ней возвращаются и на душе становится спокойнее, принялась приводить себя в порядок – как по привычке, так и из свойственного ей чувства опрятности и скромности. Она расчесала и заплела потуже сбившиеся и растрепавшиеся косы, поправила на груди платок. И вдруг случайно пальцы ее коснулись четок, которые она в прошлую ночь надела на себя. Взгляд ее упал на них. В сознании вспыхнула мгновенная тревога; воспоминание о данном обете, до этой минуты подавленное и заглушенное столькими переживаниями, сразу воскресло в ней со всей яркостью и отчетливостью. И тогда все силы ее души, только было вернувшиеся к ней, снова покинули несчастную, и, не будь душа ее закалена всей чистотой молодой жизни, покорностью и верой, ужас, охвативший Лючию в эту минуту, мог бы перейти в отчаяние. Среди вихря мыслей, которых нельзя выразить никакими словами, первое, что пришло ей в голову, было: «Несчастная, что я наделала!» Но не успела она подумать это, как ею овладел ужас.
Она вспомнила, при каких обстоятельствах дала обет: ту невыносимую тоску, полное отсутствие надежды на спасение, весь жар своей молитвы, всю глубину чувства, с каким она принимала его. И вот теперь, когда она получила избавление, ей казалось кощунственной неблагодарностью раскаяться в данном обещании – изменой Богу и Мадонне. Ей казалось, что такое вероломство навлекло бы на нее новые и еще более страшные беды, когда нельзя будет уповать даже на молитву. И она поспешила отречься от своего мимолетного раскаяния.
