– Нет, нет! Я хочу уйти отсюда, хочу уйти к матери. Хозяин мне обещал это, он сказал: завтра утром. Где хозяин?
– Вышел. Он мне сказал, что скоро вернется и сделает все, что вы захотите.
– Он так сказал? Неужели сказал? Так слушайте: я хочу к своей матери, сейчас, сейчас же!
Тут в соседней комнате послышались шаги, потом раздался стук в дверь. Старуха побежала и спросила:
– Кто там?
– Отвори, – мягко произнес знакомый голос.
Старуха отодвинула засов. Безыменный слегка приоткрыл дверь. Приказав старухе выйти, он тут же впустил в комнату дона Абондио вместе с доброй женщиной. Потом снова закрыл дверь и стал снаружи, а старуху отослал в самую дальнюю часть замка, куда он уже отправил женщину, что сторожила комнату.
Вся эта суета, минута ожидания, первое появление незнакомых лиц опять взволновали Лючию, и хотя ее настоящее положение было невыносимым, все же всякая перемена вызывала в ней лишь подозрения и новый испуг. Оглядевшись, она увидела священника и женщину. Это немножко приободрило девушку. Она всмотрелась повнимательнее: он ли это? И вдруг узнала дона Абондио и уставилась на него, не отрывая глаз, точно завороженная. Женщина, подойдя к Лючии, наклонилась и, глядя на нее с участием, взяв за руки, как бы лаская и вместе с тем помогая подняться, сказала ей:
– Бедняжка моя, идемте, идемте с нами.
– Кто вы? – спросила ее Лючия и, не дождавшись ответа, еще раз обернулась к дону Абондио, который стоял в двух шагах от нее с совершенно растроганным лицом. Она опять пристально посмотрела на него и воскликнула: – Это вы? Вы? Синьор курато? Где мы? Бедная я… я теряю рассудок!
– Нет, нет! – отвечал дон Абондио. – Это действительно я, не бойтесь. Видите? Мы здесь для того, чтобы увести вас отсюда. Я в самом деле ваш курато, нарочно приехал сюда, да еще верхом…
Казалось, все силы разом вернулись к Лючии, она порывисто вскочила, потом еще раз впилась глазами в лица пришедших и сказала:
– Значит, Мадонна послала вас сюда.
– Думаю, что да, – сказала добрая женщина.
– Значит, мы можем уйти? Неужели в самом деле уйти? – заговорила Лючия, понижая голос, робко и боязливо оглядываясь по сторонам. – А все эти люди? – продолжала она с дрожащими от отвращения и ужаса губами. – А этот синьор? Этот человек… Ведь он обещал мне…
– Он тоже здесь, своей собственной особой, нарочно пришел вместе с нами, – сказал дон Абондио, – он ждет здесь, за дверью. Пойдем же скорее, не будем заставлять такого важного синьора дожидаться!
Тогда тот, о ком шла речь, толкнул дверь и показался на пороге. Лючия, которая еще так недавно хотела видеть его и даже, не имея никакой другой надежды, хотела видеть только его одного, теперь, заметив вокруг дружеские лица и услышав дружеские голоса, не могла подавить в себе внезапного отвращения. Она вздрогнула, затаив дыхание, и прижалась к доброй женщине, спрятав лицо у нее на груди. При виде этого лица, на которое он еще накануне вечером не мог смотреть открыто, этого лица, побледневшего еще более, испуганного, со следами долгих страданий и голода, Безыменный неподвижно замер почти у самого порога. Прочтя в этих чертах выражение ужаса, он тут же опустил глаза и еще несколько минут стоял молча и неподвижно; потом, как бы отвечая на немой вопрос Лючии, воскликнул:
– Все правда; простите же меня!
– Он пришел освободить вас; он уже не тот; он стал хорошим, слышите, он просит у вас прощения, – шептала добрая женщина на ухо Лючии.
– Ну что можно еще сказать? Поднимите-ка выше голову, не будьте ребенком. Скорее бы нам уйти отсюда, – говорил ей дон Абондио.
Лючия подняла голову, посмотрела на Безыменного и, увидя его низко склоненное лицо, этот смущенный и растерянный вид, вся охваченная смешанным чувством умиротворения, благодарности и жалости, сказала:
– О синьор мой! Да воздаст вам Бог за ваше милосердие!
– А вам – сторицею за то утешение, какое приносят мне ваши добрые слова.
Сказав это, он повернулся, направился к двери и вышел первым. Лючия, вся преобразившаяся, взяв под руку женщину, пошла за ним; дон Абондио замыкал шествие. Они спустились по лестнице и подошли к двери, которая вела во дворик. Распахнув ее, Безыменный направился к носилкам, отворил дверцу и, не без некоторой, почти робкой, учтивости (два совершенно новых для него качества!) взяв Лючию под руку, помог войти ей, а затем и ее спутнице. Отвязав мула, он помог и дону Абондио взобраться в седло.
– Не извольте беспокоиться! – сказал дон Абондио и вскочил на мула гораздо проворнее, чем в первый раз.
Шествие тронулось, когда Безыменный тоже сел верхом. Он поднял голову, и взгляд его стал по-прежнему властным. Брави, встречавшиеся по пути, отлично видели на его лице печать глубокой думы, какой-то необычайной озабоченности, но они не понимали, да и не могли понять ничего больше. В замке еще не знали о той огромной перемене, какая произошла в этом человеке, а самим догадаться об этом никому, конечно, и в голову не приходило.
