Аньезе на самом деле, пока о ней шла речь, была уже совсем недалеко. Нетрудно себе представить, что сделалось с бедной женщиной, когда она узнала о неожиданном приглашении и услышала известие – по необходимости коротенькое и неточное – об опасности, можно сказать уже миновавшей, но такой страшной, об ужасном случае, которого посланный не умел ни как следует рассказать, ни объяснить, а она и подавно не знала, с какого конца подойти, чтобы разобраться во всем. Она рвала на себе волосы и без конца восклицала: «О Господи! О Мадонна!» – потом, забросав посланного разными вопросами, на которые тот не находил ответа, впопыхах уселась в повозку и продолжала всю дорогу охать и расспрашивать, без всякого, впрочем, толку. По дороге им вдруг повстречался дон Абондио, который шествовал потихоньку, на каждом шагу выбрасывая вперед свой посох. Оба так и ахнули от неожиданности. Он остановился, она тоже велела остановить повозку и слезла; затем они отошли к сторонке в каштановую рощу, которая тянулась вдоль дороги. Дон Абондио рассказал ей обо всем, что знал и что видел. Не все тут было ясно, но по крайней мере Аньезе убедилась, что Лючия в полной безопасности, и она вздохнула с облегчением.
Дон Абондио после этого хотел было затеять другой разговор и прочесть Аньезе длинное наставление о том, как ей держаться с архиепископом, если тот пожелает – что весьма вероятно – побеседовать с ней и с дочерью; главное, он хотел внушить ей, чтобы она ни слова не говорила о венчании… Но тут Аньезе, заметив, что наш храбрый пастырь говорит только о своих интересах, попросту взяла да и оставила его, не дав никаких обещаний, не приняв никакого решения на этот счет – у нее и без того было много хлопот, – и тронулась в дальнейший путь.
Наконец повозка прибыла на место и остановилась у дома портного. Лючия поспешно встала, Аньезе слезла с повозки и опрометью бросилась в дом; минута – и они в объятиях друг друга. Жена портного, единственная свидетельница этой встречи, старается ободрить обеих, успокоить, радуется вместе с ними, а потом, не желая быть лишней, оставляет их вдвоем, говоря, что идет приготовить им постель, пусть они, мол, не беспокоятся, это ее нисколько не стеснит, и что, во всяком случае, она сама, так же как и муж, готовы лучше спать на полу, чем отпустить их искать ночлега где-либо в другом месте.
Когда прошел первый порыв и кончились объятия и слезы, Аньезе захотела узнать о приключениях Лючии, и та с волнением принялась рассказывать ей обо всем. Но, как известно уже читателю, никто не знал эту историю во всех подробностях, да и для самой Лючии некоторые моменты оставались темными и совершенно необъяснимыми, особенно то роковое совпадение, в силу которого страшная карета оказалась на дороге как раз в тот момент, когда Лючия проходила мимо по якобы неотложному делу. И мать и дочь строили на этот счет сотни догадок, однако не только никак не попадали в точку, но даже отдаленно не приближались к ней.
Что же касается главного зачинщика козней, то тут они обе сошлись на том, что это был дон Родриго.
– Ах, черная душа! Отродье адово! – восклицала Аньезе. – Но погоди, пробьет и его час! Господь Бог воздаст ему по заслугам; тогда и он узнает…
– Не надо, не надо, мама! Нет! – прервала ее Лючия. – Не накликайте на него страданий – ни на кого не накликайте! Если бы вы только знали, что значит страдать! Если бы вы только испытали! Нет-нет, будем лучше молиться за него Богу и Мадонне, пусть Бог тронет его сердце, как тронул он сердце этого бедного синьора, который ведь был хуже его, а теперь – святой.
Ужас, который охватывал Лючию при воспоминании о своих недавних и столь тяжких переживаниях, не раз заставлял ее прерывать свой рассказ; не раз говорила она, что у нее не хватает духу продолжать, и, роняя горькие слезы, девушка с трудом принималась рассказывать дальше. Но когда она дошла до определенного места своего рассказа, до своего обета, ее остановило уже иное чувство. Она запнулась. Боязнь, что мать назовет ее неосторожной и опрометчивой и что она, подобно тому как это было в деле с венчанием, будет по-своему, слишком свободно толковать этот вопрос совести и заставит Лючию против воли считать ее мнение справедливым или, чего доброго, по секрету разболтает все кому-нибудь, просто из желания кое-что выведать и посоветоваться, и таким образом все предаст огласке – при одной этой мысли краска заливала лицо Лючии; наконец, и некоторый стыд перед матерью, какое-то необъяснимое нежелание затрагивать этот вопрос – все эти причины, вместе взятые, заставили ее скрыть это важное обстоятельство. Она решила в этом деле прежде всего довериться падре Кристофоро. Но что сталось с ней, когда она, спросив, где он, услышала, что его уже нет, что его услали далеко-далеко, в такие края, которые неизвестно как и называются!
– А Ренцо? – сказала Аньезе.
– Он ведь в безопасности, не правда ли? – с тревогой спросила Лючия.
