Погода становилась все пасмурнее и теперь уже несомненно предвещала близость бури. Частые вспышки молнии прорезали сгустившийся мрак и озаряли внезапным светом бесконечные крыши и арки портиков, купол часовни, низкие верхушки шалашей; и удары грома, обрушившиеся с неожиданным треском, перекатывались, грохоча, с одного края неба на другой. Ренцо шел впереди, внимательно выбирая дорогу, горя нетерпением поскорее добраться и все же сдерживая свой шаг, приноравливаясь к силам своего спутника; а тот, утомленный трудами, ослабленный болезнью, изнемогая от зноя, шел с трудом, время от времени поднимая к небу свое изнуренное лицо, как бы для того, чтобы легче дышалось.
Увидя шалаш, Ренцо остановился, обернулся к своему спутнику и сказал дрожащим голосом:
– Здесь.
Они вошли…
– Вот они! – воскликнула женщина со своего ложа.
Лючия обернулась, стремительно поднялась и бросилась навстречу старцу с радостным криком:
– О, кого я вижу! Падре Кристофоро!
– Ну, вот и вы, Лючия! Из скольких бед вызволил вас Господь! Вы должны быть счастливы тем, что всегда уповали на него.
– О, конечно! Но вы-то, падре Кристофоро? Боже мой, как вы изменились! Как вы себя чувствуете? Ну скажите же, как вы себя чувствуете?
– Как Богу угодно и как, милостью его, угодно это и мне, – с просветленным лицом ответил монах и, отозвав девушку в сторонку, прибавил: – Послушайте, я могу пробыть здесь всего лишь несколько минут. Согласны ли вы довериться мне, как прежде?
– О, разве вы уже не отец мой?
– Так вот, дочь моя, что это за обет, про который говорил мне Ренцо?
– Это обет, данный мною Мадонне… о, в минуту тяжелой напасти!.. Обет не выходить замуж.
– Бедняжка! А подумали ли вы в тот момент, что вы связаны словом?
– Так ведь тут дело касалось Спасителя и Мадонны! Нет, я об этом не подумала.
– Дочь моя, Господь принимает жертвы и дары, когда мы приносим их от своих щедрот. Он требует нашего сердца, нашей воли. Но вы не могли принести ему в дар волю другого, с которым вы уже были связаны словом.
– Я поступила дурно?
– Нет, милая, не думайте этого. Я даже верю, что Пресвятой Деве был угоден порыв вашего опечаленного сердца и она, быть может, принесла его за вас Богу. Но скажите мне: вы никогда и ни с кем не советовались по этому поводу?
– Я не думала, что это дурной поступок и мне надо исповедоваться. А если сделаешь, как сумеешь, что-нибудь хорошее, об этом, известное дело, рассказывать не следует.
– И у вас нет никаких других побуждений, удерживающих вас от исполнения обещания, данного вами Ренцо?
– Что касается этого… по мне… какие же еще побуждения? Право, не могу сказать… – отвечала Лючия с нерешительностью, которая указывала на что угодно, только не на сомнительность этой мысли; и лицо ее, еще совершенно бледное от болезни, вдруг расцвело настоящим румянцем.
– Верите ли вы, – продолжал старец, опустив глаза, – что Бог дал церкви право отпускать и разрешать долги и обязательства, взятые на себя людьми по отношению к нему, если только это поведет к несомненному благу?
– Да, я верю этому.
– Так знайте же, что мы, поставленные в этом мире заботиться о душах человеческих, имеем в отношении всех, прибегающих к церкви, самые широкие права и что, значит, я могу, раз вы попросите меня об этом, снять с вас всякое обязательство, которое вы могли взять на себя в связи с этим обетом.
– Но разве не грех идти на попятную, раскаиваться в обещании, данном Мадонне? Ведь я тогда дала его от чистого сердца… – сказала Лючия, сильно взволнованная внезапным проблеском столь неожиданной – все же приходится сказать – надежды и, вопреки ей, каким-то внезапным страхом, подкрепляемым теми мыслями, которые вот уже столько времени не оставляли в покое ее душу.
– Грех, дочь моя? – сказал монах. – Грех прибегать к церкви и просить у служителя ее, чтобы он применил власть, полученную им от церкви, а ею от Бога? Я был свидетелем того, какими путями приведены были вы оба к тем узам, что вас соединили, и, конечно, если когда-либо мне казалось, что двое людей достойны быть соединенными Богом, так эти двое были вы. И вот я не вижу, почему бы Господу Богу было угодно разъединить вас теперь. И я благословляю его за то, что он дал мне, недостойному рабу, власть говорить от имени его и вернуть вам ваше слово. И если вы попросите меня, чтобы я снял с вас этот обет, я без колебания сделаю это. И я даже хочу, чтобы вы попросили меня об этом.
– Тогда, тогда… я прошу об этом, – сказала Лючия, и лицо ее при этих словах выражало уже только смущение.
Монах знаком подозвал юношу, который стоял в самом дальнем углу, пристально следя (ничего другого ему не оставалось делать) за разговором, в котором он был так заинтересован. Когда Ренцо подошел, падре Кристофоро сказал уже более громким голосом, обращаясь к Лючии:
– Властью, полученной мной от церкви, объявляю вас освобожденной от обета девственности, отпуская то, что могло быть в этом необдуманного, и снимая с вас всякое обязательство, какое вы могли при этом взять на себя.
