— Дурак ты… — снова с безнадежной и беспомощной усталостью выдохнул Брангард, не отводя глаз. — Я сам всю ночь думал… И нет, матери я не говорил. Вообще никому не говорил, кроме Лестаны. Хочешь — верь, хочешь — нет. Кайса клянется, что и Лестана никому не сказала. Так что не знаю я, кто и когда мог что-то услышать. Но я тебе, братец мой Хольм, даже клясться не буду, ясно? Потому что если я такая мразь, чтобы собственного брата и невинную девушку на смерть отправить, кто мне и в этом соврать помешает? Уж ложной клятвы я бы тем более не побоялся!
— Ну да, — кивнул Хольм и улыбнулся. — Это я понимаю. Под хвост себе клятвы засунь. Сказал, что это не ты, значит — не ты.
Встав, он быстро переоделся в чистые вещи. Нарядные, достойные не преступника, которого везут на казнь, а гостя или посла. Только оружия нет, даже плохонького ножа, и Хольм почувствовал себя хуже, чем голым. Без оружия он не выходил из дома лет с пяти. Ну, ничего, привыкнет. Если успеет. А если нет, то и привыкать не придется.
Брангард опять покосился на дверь, поморщился. Хольм тоже понимал, что Коты далеко не ушли, а слух у них не хуже, чем у него самого чутье, так что лишнего брат не скажет. И правда, Брангард лишь миг помедлил, а потом обнял Хольма, стиснув так, что пальцы впились в плечи, и еле слышно шепнул в самое ухо:
— Я тебя вытащу, слышишь? Потерпи, Хольм. Что бы ни говорили, что бы ни делали — терпи. Я приду.
— Нет! — выдохнул Хольм в ответ, но Брангард уже отпустил его и стремительно отпрянул, а потом и вовсе вышел из комнаты.
Оба Кота тут же вернулись, и старший из них кивком указал на дверь.
Пожав плечами, Хольм пошел впереди, чувствуя, как спину сверлят неприязненные взгляды воинов-Рысей. Дворец выглядел странно пустым и тихим, хотя обычно на рассвете жизнь уже кипит. И это, пожалуй, было хорошо, Хольм на такое даже не надеялся. Ему сейчас никого не хотелось видеть. Брангард и так все сказал, а отец… Он не пришел. Разве что сейчас ждет во дворе, но там придется прощаться наспех и тоже без лишних слов. Да и что им сказать друг другу? Как бы ни повернулось дело, вряд ли Хольм вернется домой, а значит, для семьи и клана он отрезанный ломоть. Может, оно и к лучшему? Нет изгоя — нет пятна, марающего честь Волков.
Первым, что бросилось ему в глаза во дворе, были носилки. Добротные, застеленные несколькими меховыми и шерстяными одеялами. Лестана лежала на них, укрытая тонким покрывалом, и ее фигурка тонула в мягкой постели, так что лица не было видно, только серебро волос блестело в лучах едва вставшего солнца. Она не повернулась к нему, а когда Хольм сам подался в ту сторону, ему в спину уперся кончик меча в ножнах и подошедший Ивар процедил:
— Даже не думай. Клетка ждет на корабле, до реки поедешь верхом, но к сестре приблизиться я тебе не дам. Ни сейчас, ни потом. Даже не смотри в ее сторону, ублюдок.
Хольм стиснул зубы и промолчал. Глубоко вдохнул, старательно сдерживая ярость… Дождался, когда рассеется алый туман, затянувший все перед глазами. И посмотрел на крыльцо, куда только что вышли отец и Сигрун.
Мачеха так и осталась у двери, а отец сбежал во двор, широкими шагами подошел к Хольму, едва не спихнув с дороги Ивара, и обнял его, как перед этим Брангард. Стиснул в железных объятиях до боли и тут же отстранился. Вгляделся в лицо, шевельнул губами, словно хотел сказать что-то, но лишь беспомощно махнул рукой.
— Это не я, — уронил Хольм, хотя только что клялся про себя, что не заговорит первым.
— Сбереги тебя Луна, — выдохнул отец и посмотрел снова долгим взглядом, будто видел Хольма в первый раз.
Или в последний, что вернее.
— Луна всегда на небе, — ответил Хольм старой поговоркой и усмехнулся под направленными на него со всего двора взглядами.
Неважно, помнит ли отец. Главное, что сам Хольм знает и помнит: если живешь по чести и обычаям, богам это ведомо. Люди могут солгать, даже сам ты можешь не знать о себе всего. Но луна всегда на небе, видишь ты ее или нет, и правда всегда остается правдой.
— Мы тебе верим! — крикнул кто-то, и Хольм увидел высыпавших со стороны запасных ворот дружинников. — Удачи! Возвращайся, Клык!
Лейв и Рогволд, мрачный, как зимнее небо, Рудольв, остальные… Они не двигались с места, но стояли, прижав правый кулак к сердцу, отдавая ему древнее воинское приветствие. И смотрели на Рысей так, что те заторопились, молча ставя носилки на огромную телегу и привязывая их к бортам. Хольму подвели уже оседланного коня, он прыгнул в седло и снова обернулся, жадно запоминая все, что видит. Отца, выпрямившегося посреди двора, скрестившего руки на груди Брангарда, свою дружину — каждого из них! Ненавистную мачеху… Мелькнула вовсе уж глупая мысль, что Ингрид не пришла, хотя когда-то клялась в вечной любви. Ну и правильно, зачем ей это?
Солнце поднималось над дворцом и городом, и Хольм точно знал, что больше сюда не вернется. Только непонятно — совсем не вернется или просто не вернется таким, каким уезжает.
