Так и не открыв тяжелые двери до конца, Ингрид протиснулась внутрь. Дверь, будто притягиваемая пружиной, тут же захлопнулась, прижав ей подол. Да что за напасть! Она же все утро потратила, подбирая подходящий к случаю наряд, чтобы выглядеть солидно и при этом скромно, а тут такая неприятность.
Рассердившись, девушка дернула себя за платье. Зря. Платье освободилось, но кусок оборки от нижней юбки так и остался зажатым дверью. Щель между створками выглядела так, будто ухмылялась, пожевывая белую тряпку и готовясь оттяпать уже ногу.
«Спокойствие, – сказала себе Ингрид, осеняя лоб знаком смирения и поддергивая нижнюю юбку повыше, чтобы не видно было обглоданный край. – Вот, разозлилась, и сразу получила по заслугам. Истинно верующий человек не должен игнорировать знаки богов».
С «истинно верующей» Ингрид, конечно, погорячилась. Особой набожности в ней ранее не замечалось. Впрочем, как и склонности к греховному. Она просто жила по законам божьим, радовалась жизни, сестрам, мужу и даже мужниной семье. Вполне искренне, между прочим. Ее любили и уважали, и все было хорошо до того дня, пока распаленный полуголый муж не обозвал ее «святой воблой», заявив, что вся ее преданность не стоит и ногтя на пальце ноги его новой избранницы. Лежавшей, кстати, под ним в течение всей этой пламенной речи в совершенно срамном виде. И тогда Ингрид поняла: это был знак богов.
За толкованием она обратилась к человеку, которому больше всех доверяла – учителю слова божьего, который много лет верой и правдой трудился в семинарии, просвещая Ингрид и ее сестер по вере.
«Слушай душу свою, – сказал ей тогда учитель. – Душа пришла от богов и к ним уйдет. Ни один святой отец не близок к богам так, как твоя душа. Ни один не решит вместо тебя, как лучше поступить, дабы не очернить себя. Ежели чувствуешь в себе силу прощения – прощай. Ежели хочешь бросить – уходи. Быть может, образумится он и вернется на путь истинный».
Ингрид подумала и решила, что она уйдет не от, а к. К новой жизни и людям, что нуждаются в ее помощи, к свету и Служению. Ведь она пять лет серой мышью сидела в замке и ждала, когда муж осенит ее любовью, а боги – детьми. Но муж предпочел грех. Тот день что-то всколыхнул в ней, растревожил душу и заставил посмотреть на свою жизнь со стороны. И что же Ингрид увидела? Сильную душу, желавшую любить и заботиться, как того требуют законы божии. Сильную, но никому не нужную и запертую в четырех стенах. Ее нужно было выпустить, дабы мир обрел в ее лице новую мать Игилию или, на худой конец, просто хорошего человека. И тем больше сейчас Ингрид требовалось Служить, дабы принести в этот мир свет и за себя, и за грешного мужа. Потому-то она и одергивала теперь каждый свой неправедный шаг, дабы не сбиваться с пути к этой светлой цели и собственному очищению. Хотя в душе, разумеется, признавалась, что нет в ней особой святости. Но ведь дело не в титулах священников, а в искренности, верно?
«Какой большой и холодный кабинет, – подумала она, оглядываясь. – Наверное, тому, кто тут живет и работает, очень одиноко».
Ингрид провела рукой по темному лаку длинного стола для совещаний. Пыли не было, но по идеально расставленным пустым чернильницам, по уже начавшей желтеть стопке чистой бумаги и плотно задвинутым стульям она поняла, что совещания здесь проводятся редко. Точнее – никогда. Гораздо чаще работники или посетители оказываются в кабинете поодиночке и садятся вон на тот жутковатый стул напротив хозяйского кресла. Садятся на краешек, чтобы не чувствовать себя в ловушке жестких подлокотников и прямой спинки.
Поддавшись неожиданному порыву, Ингрид тоже присела на стул. Он был высокий, жесткий и ужасно неудобный. Обитое кожей вроде бы мягкое сиденье было мягким только в центре, к краю же набивка сходила на нет, и у стула был ощутимый наклон: стоило сесть поглубже, и посетитель сползал к спинке, стоило сесть вперед, и человек начинал соскальзывать к краю. К тому же свет, бивший из трех арочных окон в толстенной, как в монастыре, стене, светил прямо в глаза, и если бы сейчас хозяин кабинета сидел в своем кресле, Ингрид бы не смогла разглядеть выражение его лица.
Помаявшись еще немного на странном устройстве, девушка отчаялась найти удобную позу и решила, что при необходимости будет вежливо стоять.
Спрыгнув обратно на пол, девушка выпрямилась и, представив себе встречу с неизвестным шефом, присела перед хозяйским креслом в вежливом книксене. Потом гордо вздернула носик, подошла и положила резюме на стол. Кресло не торопилось его разворачивать. Ингрид услужливо раскатала немного помятую бумагу и прижала уголок хрустальной чернильницей. Ну вот, так уже неплохо. Или плохо?
