Роща оливильо заканчивается в Куриньянко, у шоссе, ведущего сюда из Вальдивии через Ньеблу, и я сижу у начала маршрута, который мы только что завершили. Смотрю на кроны на высоте тридцати, сорока метров надо мной. Что думает мера о собственной величине? Всё-таки важен диапазон измерений. Не одно и то же сравнить нечто по величине с луной или с морем: всё это сложно представить. Сложность как раз в том, чтобы найти меру огромности. Гляжу на Андреа на смотровой площадке. Ее маленькая фигурка рядом с моей, такая хрупкая у подножия деревьев. Я любуюсь тем, как виднеется море сквозь ее распущенные волосы и как она убирает их мягкими движениями. Есть величие в том, чтобы найти меру. Стволы оливильо побуждают нас вытягивать шею и выпрямлять спину, пока мы гуляем. Именно это расширение воздуха от созерцания высоты мне и нужно. Я смотрю на Андреа и представляю, что мои легкие могут растягиваться бесконечно, мое дыхание выходит за пределы тела, касается ее дыхания, смешиваясь с ним. Что я на мгновение стала деревом, которое прорастает к свету. Я хочу, чтобы она знала: мы одно, мы связаны где-то под землей, корнями, а наши стволы будут стареть вместе еще несколько веков, пока солнце катится над волнами.
Патрисио вышел из дома. Ветер, несущий сорванные листья, заставлял то застегивать, то расстегивать толстовку и думать, думать. Старые, рваные на правом боку спортивные штаны волочились по земле.
Бесплодная, растрескавшаяся почва начиналась еще до указателя «территория лесхоза». Патрисио шел вверх по холму, опираясь на палку. Ему нравилось доходить до электрического заграждения и любоваться его идеально очерченным периметром. Такие стали ставить какое-то время назад: опоры в несколько метров высотой, а между ними натянута проволока, на которой птицы повисали замертво. Он скосил глаза в другую сторону. Интересно, сколько времени потребуется людям, работающим в нескольких километрах отсюда, чтобы дойти и вырубить этот кусок леса.
Помнишь, как мы ходили в Тронголь Альто, где ты обкакалась у меня на руках и мама рассердилась за то, что я чуть не уронил тебя, пытаясь зажать нос? Влага, медленно оседающая на щеках, тенистая прохлада, запах мха и травы, хлюпающая грязь под ногами, ожоги от крапивы на лодыжках и шепот криптокарий, из-под которых разбегались спугнутые нами лисы и пуду, когда здесь не стояло никакого ограждения, а в лесу было сыро и полно рогатиков, боровиков и других грибов, мама учила нас собирать их, помнишь, как здесь было раньше, до этих дурацких дубин?
Он говорил это сам себе. Эвкалипты, как отражающие солнце зеркала, вставали один за другим, он облизывал растрескавшиеся губы. От неумолимого зноя ему казалось, что он плывет на шлюпке где-то посередине Тихого океана. В углы рта забилась пыль. Словно пряди грязных волос, продолжение жидкой бородки. Кожа ног внутри ботинок обнаруживала свою близость к другим царствам. Ступни чесались, и вчера вечером он отковыривал между пальцев белые чешуйки отмершей кожи. Солнце пронизывало лес насквозь, настигало ручьи и сердца певчих дроздов, пило из водопадов, болот и заводей, иссушало глаза сов, висевших на проволоке под напряжением. Интересно, как долго не было дождя. Кажется, последний прошел еще до того, как отец впал в кому.
Мертвая корова среди деревьев. Патрисио подошел рассмотреть ее, как будто приблизил фотографию пальцами. У коровы была сломана челюсть, которая висела как кусок вяленого мяса. Кожа обтягивала кости. Сломанный рог служил пристанищем семейству мух, которые вяло на нем копошились. Всё остальное стало добычей солнца. Ни муравьи, ни грибы не покусились на падаль. Патрисио смотрел с отвращением на эту сцену. Его пугало, что корова не издает запах. Мертвые животные, которые ему попадались до сих пор, всегда оставляли обонятельное воспоминание еще на несколько дней, деталь, которая своим отсутствием вернула его мысли к телу отца. К его сухой коже, тихо осыпающейся в больничной палате, пока чужое дыхание наполняло его легкие. Бешенство и отчаяние охватили Патрисио, ему захотелось плакать, и чтобы пошел дождь, и чтобы никто не смог отличить слезы от капель на его лице. Он с силой ударил ногой по коровьей голове, и прямоугольный кусок челюсти отлетел на несколько метров и упал, поднимая пыль.
Патрисио пошел дальше. Еще мертвые звери и птицы. Как будто весь этот лес выпотрошили вместе с воспоминаниями о чае из листьев больдо, который он когда-то пил, сидя рядом с дровяной плитой и слушая, как мама молится о дожде архангелу Михаилу. Запах пыли и эвкалипта заполнял ноздри. Патрисио высморкался, как это делают футболисты, вытер руку о штаны, направил шаги и взгляд вперед.