Снова зазвонил телефон. Подруга рассказала об огромном пожаре, который надвигался на Консепсьон с юга провинции Био-Био. Сообщила, что власти рекомендуют покинуть город. Джованна нажала «отбой», отложила мобильный и растянулась на спальнике, сунув под голову рюкзак с одеждой. Новость ударила ее, словно пузырь или что-то вроде мембраны, которая окружала ее поверх исторического времени, лопнула, и она оказалась в свободном полете. Она лежала, уперев взгляд в потолок, наблюдая, как меняется его голубая ткань на просвет. В воздухе появилось что-то враждебное. Суставы сделались тяжелыми, грудь сдавило. Возможно, она думала о сотнях лис и сов, которые покидали леса, или представляла, как горит Консепсьон. Она была спокойна. Безмолвна. Тверда. Сухие глаза. Дыхания почти не было слышно, как будто тело сейчас ее не занимало. Как будто ее воля была ведома таким же прихотливым ветром[17].
Проповедь вот-вот должна была начаться. Несмотря на состояние Педро, его почитатели настаивали, чтобы он поднялся на кафедру. Самый близкий круг коллегиантов занимался его подготовкой. Они подняли его с кресла, смазали раны эвкалиптовой мазью, окурили дымом эвкалиптовых листьев тунику, поднесли раскрытые эвкалиптовые коробочки к носу. Но он не реагировал. Казалось, что он где-то далеко от тела, которое двигается автоматически. Бальтасар, очень этим встревоженный, думал, что, повидав сына, Педро приободрится для сегодняшней проповеди. То, что состояние пророка только ухудшилось, пугало. Сила ветра, трепавшего тонкие волосы Бальтасара, когда он, посадив Педро на кресло-каталку, повез его из дома до главного храма, только крепила его веру, пока он шел и смотрел на кольцо черного дыма, которое плавало в вышине уже несколько часов.
Церковь была заполнена коллегиантами: одни ждали, распевая гимны, другие прохаживались, потрясая кадильницами с эвкалиптом. Бальтасар поднялся на сцену и после общей овации попросил прихожан садиться.
— Братья мои, я вдыхаю вас.
Коллегианты встали. В речи Бальтасар постарался развеять слухи, связанные со здоровьем Педро.
— Сейчас не время заниматься отдельными. Наш Обширный не хотел бы видеть нас больными. Не причинил бы нам вреда и не приблизил нас к таковому. Какой Бог не оберегает детей своих? Какой пастырь оставляет стадо свое? Педро опровергнет все эти лживые слова. Скоро вы услышите это от него самого.
Зал ответил аплодисментами и воодушевленными возгласами. Предвечерний свет падал через потолочное окно, образуя небольшой навес из теней вокруг кафедры. Педро появился на краю сцены. Коллегианты целую неделю ждали его проповеди, неустанно работая на благо Ла-Пуэрты, ухаживая за огородами, собирая плоды, неся караул по ночам вокруг поселения, изготавливая молитвенники, эвкалиптовые масла и кремы, которые продавали потом в центре Куранилауэ. Проповедь была местом чуда. В этом храме видели, как дети излечивались от немоты, как заики декламировали без запинки, как у увечных отрезанные языки вырастали во рту, словно цветы кактуса. Такие слухи ходили по городу. Некоторые верующие впадали в транс, слушая Педро. Они прыгали от радости и повторяли слова учителя, подняв руки над головой.
Педро сделал шаг вперед, и как будто ветер захлопнул все окна. Он вышел на середину сцены. Несмотря на макияж, свет позволял видеть, что выглядит он хуже, чем раньше. Он молчал, и публика начала волноваться. Пророк посмотрел вперед, пытаясь заговорить, но ему помешал жестокий приступ кашля.
Коллегианты заволновались еще сильнее, и пока некоторые из них поднимались на кафедру, чтобы помочь Педро, Бальтасар почувствовал страх, узлом связывающий язык. Он попытался успокоить толпу, но слова застревали во рту, не успевая выходить.
Вдруг голос Педро прогремел, как сход ледника. Люди закрывали уши руками, наблюдая жуткое зрелище — белые нити, похожие на тонкие стебли мха, пронизывали тело пророка и выходили из ран, прорастали через глаза, руки и щеки, и большой темный гриб поднимался за его головой, распространяя запах лесной гнили, одновременно горло Педро раздувалось, пока не лопнуло, исторгая облако спор, которое накрыло зал белым покрывалом[18].
Высокая ограда, сначала доски забора, над ними — проволока под напряжением. На ней висит пара высохших воробьев с обуглившимися перьями и белыми глазами, которые предупреждают: не прикасаться. Патрисио достал из кармана маленький прозрачный пакетик. Высыпал содержимое в трубочку и поджег. Взбодрившись, он начал с силой толкать доски забора, пока одна не поддалась. Он сначала сам протиснулся в отверстие, а потом просунул бидоны.
Темнота позволяла свободно двигаться по поселению. Патрисио удивляла тишина, он слышал, как стучит пульс у него в ушах. Нигде не было света, никто не ходил по территории, он подумал, что все собрались на какую-то церемонию. Так было даже лучше — он застанет их врасплох.